На смертный бой (СИ) - Алмазный Петр - Страница 17

Рейхсканцлер задумался, постукивая карандашом по столу. Его мозг, изощренный в политических интригах, обожал такие многослойные игры.

— Значит, он не сломлен. Он хитрит. И вы предлагаете хитрить в ответ.

— Именно так, мой фюрер. Мы не просто нейтрализовали Жукова, как действующего оперативного командира болезнью и изоляцией. Мы превратили его в инструмент нашей разведки. Пусть он думает, что использует нас. В действительности, каждый его приказ, отданный в уверенности, что его слышат только свои, может быть нами перехвачен и изучен. А то, что он запрашивает у нас, лишь изобличает его тревоги и ожидания.

— Хорошо, — наконец выдохнул Гитлер. — Продолжайте. И все-таки будьте готовы в любой момент перейти к «Плану Б». Если этот генерал заподозрит неладное или если игра перестанет быть полезной, то… Не мне вам говорить, что следует сделать.

— Группа ликвидации наготове, мой фюрер, — отчеканил гауптшарфюрер. — Он жив только до тех пор, пока полезен.

— Отлично, — Гитлер снова повернулся к карте, его лицо озарилось внутренним видением. — Пусть русский генерал строит свои планы. Пусть даже правильно угадывает некоторые из наших. Через несколько недель это не будет иметь никакого значения. Его знания, его догадки, даже его хитрость — все это сгорит в огне нашего первого, сокрушительного удара. А его «вербовка» станет для нас последним, ироничным подтверждением морального разложения большевистской верхушки. Можете идти, гауптшарфюрер.

Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и вышел. В бетонном коридоре он позволил себе скупо улыбнуться. Фюрер был доволен. Игра шла идеально. Он, Скорцени, провернул операцию, которая была тоньше и умнее, чем тупое убийство.

Заставить противника работать на Германию, помимо его воли — это ли не высший пилотаж? И лучшей проверкой успеха станет день, когда прогнозы завербованного Жукова о наступлении под Дубно сбудутся самым кровавым образом.

Да и сам генерал, блестяще проявивший себя в боях с желторожими и медлительными финнами, окажется бессилен что-либо изменить, запертый в своей «больничной» клетке, опутанный проводами чужих подслушивающих устройств.

Кремль. Кабинет Сталина. Конец апреля 1941 года

За длинным столом, накрытом зеленым сукном сидели люди, от которых зависела судьба государства. Хозяин кабинета в своей излюбленной манере медленно расхаживал по ковровой дорожке за спинами сидящих.

Берии, в пенсне которого отражался свет лампы. Молотова, непроницаемого, как скала. Тимошенко, мрачного и сосредоточенного. Наркома ВМФ Кузнецова, всем обликом выражавший готовность к чему угодно. Фитина, начальник разведки, который выглядел так, будто не спал неделю.

И меня, совсем не казавшегося больным. Сейчас было не до этих игрищ. Меня срочно вызвали из Киева. И я считал, что это знак судьбы. Наконец-то, я скажу вождям все, что я думаю о подготовке к предстоящей войне.

План опережающего удара по войскам вермахта, сосредоточенным у наших границ, ударными темпами составленный моим штабом, лежал на отдельном столике, чтобы с ним могли ознакомиться все присутствующие.

Сталин остановился, оперся руками о спинку своего кресла.

— Товарищ Жуков представил план упреждающих действий, — начал он и его голос звучал настолько тихо, что заставлял вслушиваться в каждый звук. — План смелый. Рассчитан на внезапность и решительность. Товарищ Тимошенко в целом его поддерживает. Вопрос в сроках и политических последствиях. Давайте выслушаем разработчика. Вам слово, товарищ Жуков.

Я поднялся. Обвел взглядом присутствующих. По их лицам было видно, что они ждут, что я начну защищать план, отстаивая роль каждого подразделения и соединения в решении, предусмотренных им оперативно-тактических задач. Вот только я заговорил о другом.

— Товарищ Сталин, товарищи участники совещания. Согласно директиве народного комиссариата обороны, силами штаба Киевского особого военного округа, план опережающего нападения был составлен. Войска могут быть приведены в готовность к его выполнению в указанные сроки. Однако я вынужден выступить против его реализации, по крайней мере, в ближайшее время.

Присутствующие переглянулись. Берия чуть приподнял бровь. Тимошенко смотрел на меня, явно не понимая, о чем я толкую. Молотов покачал головой. Фитин, едва заметно, но одобрительно кивнул. Кузнецов даже улыбнулся. Осталось дождаться реакции вождя.

— Против? — переспросил тот, и в его глазах мелькнула искра холодного интереса. — Вы же сами его разрабатывали.

— Разрабатывал, как крайний, вынужденный вариант. Как ответ на неминуемое нападение, которое должно состояться в ближайшие месяцы, но если мы ударим первыми сейчас, мы проиграем, еще не начав.

— Поясните, товарищ Жуков.

— Если мы это сделаем, то станем агрессором в глазах всего мира. Англия и США, которые сейчас видят в Гитлере главного врага, немедленно развернут свою пропаганду против нас. Ленд-лиз будет заморожен. Мы останемся один на один с объединенной экономической и пропагандистской машиной всего капиталистического мира. Наша освободительная миссия превратится в глазах их народов в захватническую войну. Мы потеряем моральное право, а за ним рухнет и внутренняя убежденность наших же людей. Красноармеец пойдет в бой не защитником Родины, а агрессором. Это другая психология, к которой мы не готовы.

— Вы говорите о пропаганде, когда речь идет о выживании государства, — сухо вставил Молотов.

— Речь идет не только о пропаганде, Вячеслав Михайлович. Речь идет о стратегическом положении, — парировал я. — Мы получим всего один тактический выигрыш, внезапность. Однако стратегически загоним себя в ловушку. Нам нужен не просто военный успех. Нам нужна возможность сплотить против Гитлера всех. А для этого он должен быть тем, кто первым перейдет границу. Он должен быть разоблачен перед миром как вероломный агрессор.

Я обвел взглядом присутствующих и произнес то, что не было написано ни в одной разведсводке, но что я чувствовал кожей, анализируя немецкую тактику и логику. Да и просто знал из предыдущей версии истории.

— Они ударят летом, на рассвете, чтобы использовать весь длинный световой день, чтобы их авиация могла сделать максимальное количество вылетов. Самый длинный день в году — это двадцать второе июня. А ночь с двадцать первого на двадцать второе самая короткая. Идеальное время для начала «блицкрига». Я убежден, что они выберут именно эту дату.

В комнате стало тихо настолько, что слышался треск в электролампочке. Все взгляды переместились на Павла Михайловича Фитина, молодого, но уже проявившего себя начальника внешней разведки. Он поднял голову и заговорил, глядя только на Сталина:

— Разведывательные данные, которые поступили к нам в последние сорок восемь часов из нескольких независимых, высоконадежных источников, включая агента в люфтваффе, а также анализ результатов радиоперехвата указывают на то, что окончательная дата начала военных действий против СССР намечена немецким командованием на 22 июня. Приказ о переходе на повышенную готовность должен быть отдан войскам в ближайшие недели.

Фитин не сказал «подтверждают слова товарища Жукова». Он просто констатировал факт, но его слова вызвали должный эффект. Сталин перестал расхаживать. Замер у стола, уставившись на Фитина, потом медленно перевел взгляд на меня.

— Двадцать второе июня… — тихо проговорил он, словно пробуя дату на вкус. — И вы, товарищ Жуков, предлагаете… подождать? Принять удар на себя?

— Я предлагаю встретить его в полной готовности на заранее подготовленных рубежах, — твердо сказал я. — Свести на нет фактор их тактической внезапности. Пусть они наступают на наши подготовленные позиции, а не мы лезем в их толком не разведанную оборону. Первые их атаки захлебнутся. А когда мир увидит, что Гитлер вероломно напал на нас, вот тогда мы обрушим на него все наши силы, уже как жертва агрессии, ведущая справедливую освободительную войну. Мы выиграем не пятнадцать квадратных километров чужой территории, товарищ Сталин, мы выиграем войну.