На смертный бой (СИ) - Алмазный Петр - Страница 25

Танковые клинья Пауля фон Клейста, перемалывая живую плоть наших дивизий, прорвали заслоны у Владимира-Волынского. Туда я бросил последний резерв на этом направлении, а именно 87-й стрелковый корпус. Пока держатся мужики.

— Связь со штабом 15-го мехкорпуса Карпезо. Немедленно.

— Прервана, товарищ командующий. Рация молчит, проводная — перебита. Послали делегата связи на «Додже».

— Через час, самое позднее, я должен с ним говорить. Или с его начальником штаба. Или с любым, кто остался в живых и знает, где корпус. Иначе мы ослепнем на всем левом фланге.

Связист откозырял и исчез. Я встал, разминая затекшие плечи, подошел к столику с термосом. Черный, как мазут, кипяток обжег губы, но прочистил голову. Вспомнил Халхин-Гол. Пыльную степь и первый, серьезный натиск японцев.

Тогда тоже могло возникнуть ощущение, что все рушится. Не у меня. У других. Вот только тогда я был там, на КП, в палатке, слышал разрывы, видел дым, поднимающийся над горящими танками. Чувствовал биение пульса боя всей кожей.

А здесь… Здесь я как паук в норе, считывающий через биение нитей своей паутины, подробности схватки, происходящей за много километров от меня. Знаю больше, чем любой командир на передовой, но не могу вдохнуть в них этой уверенности личным присутствием.

На столе лежала телеграмма из Москвы, от Тимошенко. Сухой текст: «Требуются решительные контрудары по прорвавшимся группировкам. Инициатива допускается». Решительные контрудары… Легко писать, сидя в кабинете. А чем их наносить?

Остатками дивизий, которые и так дерутся насмерть? Гарнизонами окруженных укрепрайонов? Мехкорпусами, которые нельзя сжечь понапрасну, хотя их командиры и бойцы так и рвутся в бой?

Вспомнил данное себе самому обещание держаться семь дней, покуда немецкое наступление не начнет выдыхаться, и тогда ударить своими главными резервами, которые держу в кулаке, не давая пальцам разжаться.

Первые двое суток почти прошли. И уже видно, что первоначальный план работает. Немец не идет маршем. Он ползет, увязая в нашем сопротивлении. Каждый час, вырванный у него сейчас — это возможность сконцентрировать свежие силы в тылу.

В дверь постучали. Вошел полковник Стрелков, начальник штаба узла. Лицо его было серым от усталости, наверное, как и у меня.

— Георгий Константинович, связь с Карпезо! Через вспомогательный узел в Дубно. Коротковолновая, помехи, но слышно.

Я чуть не выронил кружку. Бросился к радисту.

— «Лесник», я «Утес»! Прием! — заорал в трубку.

В динамике шипело и трещало, потом пробился сдавленный, искаженный голос:

— «Утес», я «Лесник»! Слышу с трудом… Веду бой в районе Радехова… Противник — танки и мотопехота… Потери в технике тяжелые… Топливо на исходе… Но держимся! Второй эшелон ввел в бой… Немец не прошел!

Слова прорывались с трудом, но нетрудно было представить обстановку тяжелого боя. Ладно. Это все сопли. Главное, что они держались. Корпус не разгромлен. Он по-прежнему в драке.

— «Лесник»! Молодцы! — крикнул я в микрофон, забыв про все уставы. — Держитесь до темноты! Ночью будем подтягивать резервы и горючее! Ваша задача прежняя. Сковать и измотать противника! Как поняли?

— Понял… Постараемся… Связь прерыва…

Эфир захлебнулся шипением. Я отстранил микрофон. В груди что-то екнуло, не боль, а что-то иное. Горечь и гордость. Постараемся. Значит, сделают. Русские не сдаются и слов на ветер не бросают.

— Стрелков, — обернулся я к полковнику. — Все, что можно собрать из горючего и снарядов в тылу отправить в район, где дерется «Лесник»! Ночью, с максимальной маскировкой. Бронебойные снаряды в первую очередь. И найти способ эвакуировать раненых оттуда.

— Есть!

— И доложите Ватутину, что пятнадцатый корпус жив и бьется. Фланг не прорван. Значит, можно готовить контрудар восьмым и четвертым корпусами у Дубно. Завтра, на рассвете.

Вернулся к карте. Красным карандашом обвел район, где дрался Карпезо. Потом твердой, уверенной линией начертил две красные стрелы — от Дубно на Радехов, и от Бродов — во фланг немецкой группировке, рвущейся к Луцку.

Это был большой риск. Бросить последние резервы в контратаку, когда оборона трещит по швам, но иного выхода не было. Ждать — значит позволить Клейсту окружить и уничтожить армии прикрытия поодиночке. Надо было бить. Бить жестко, неожиданно, по-жуковски.

Откинулся в кресле. Глаза снова слипались. Приказал дежурному разбудить через час. Всего час, но эти шестьдесят минут, проведенные в тишине подземелья, под мерный гул генераторов, были не столько передышкой, сколько подготовкой к новому дню.

Брестская крепость. Северные ворота. Утро 24 июня 1941 года.

От крепости осталось одно название. Казармы горели. Над Тереспольскими воротами висело густое, черное облако — это горели склады. Воздух дрожал от гула моторов и лязга гусениц. Немцы входили в крепость уже вторые сутки, но не хозяевами, а как в мясорубку.

Майор Гаврилов, припав к выщербленному снарядами парапету над Северными воротами, смотрел в стереотрубу. Его лицо, всегда суровое, сейчас было похоже на каменную маску. Только глаза, глубоко запавшие, горели холодной яростью.

Его 44-й стрелковый полк уже не был полком. Это была горстка людей, вцементированных в камни Цитадели, но они держали ворота. И пока они их держали, через Южные и Восточные ворота, уходили части, которые нужны дальше, на восток.

— Петрович, — хрипло, не отрываясь от окуляра, сказал Гаврилов своему адъютанту, лейтенанту. — Сводка.

— Штаба нет, Петр Михайлович, — так же хрипло ответил лейтенант. Голос у него сорван криком. — Связи нет ни с кем. Известно только, что наши в казармах 333-го полка еще дерутся. И у Белого дворца. Немцы обходят с запада, вдоль Мухавца.

— Значит, надо их задержать, — отчеканил комполка.

Это было уже не столько команда, сколько констатация факта. Ни комсоставу, ни бойцам не нужно было объяснять задачу. Они сами знали, что делать, понимая командира с полуслова и полужеста.

Снизу, из-за груды битого кирпича, донесся голос старшего сержанта Зиборова, командира того, что осталось от пулеметной роты:

— Пехота! Цепью! За танками!

Гаврилов навел трубу. Из-за угла инженерного управления, осторожно, пушкой вперед, выполз немецкий танк. За ним, пригибаясь, бежали пехотинцы в касках, прячась друг за друга.

Петр Михайлович усмехнулся. Отучили немцев наступать цепью. Теперь они передвигались перебежками, от укрытия к укрытию, научившись уважать эти горящие руины.

— Зиборов! По пехоте! Окоп у порохового погреба! — крикнул Гаврилов, хотя знал, что сержант и сам видит.

Однако ритуал следовало соблюсти. Пусть знают, что командир на месте. «Максим» Зиборова выдал длинную очередь. Немецкая цепь залегла, пытаясь огрызаться, но смельчаков тут же приводили в чувство меткие попадания. Вернее, лишали чувств навсегда.

Однако танк, урча, пополз прямо на баррикаду из развороченных повозок и мешков с песком, что перекрывала въезд у Северных ворот. Из амбразуры внизу, у самого основания стены, ударила «сорокапятка».

Снаряд чиркнул по башне танка, оставив яркую царапину, и унесся вдаль. Не пробил. Расчет, не сговариваясь, откатил орудие руками глубже в проем, под прикрытие стен. Танк развернул башню. Видать, наводчик выискивал цель.

И тут из-за груды камней, там, где раньше была конюшня, поднялся красноармеец Саенко, бывший шахтер. В руках у него была связка гранат. Он не бежал — он шел. Тяжело, вразвалку, как будто нес не боеприпас, а кусок породы.

Немцы заметили его, застрочили. Пули вздымали пыль у самых его ног. Он споткнулся, но не упал, сделал еще три шага и швырнул связку под гусеницу. Раздался глухой взрыв. Танк дрогнул, накренился и замер. Из люка вырвался дым. Саенко отполз за камни и затих.

И все-таки фашисты уже обходили. Выстрелы из «маузеров» доносились с правого фланга, от руин костела. Там окопались человек десять красноармейцев под командой лейтенанта Гуменюка, молчаливого украинца.