На смертный бой (СИ) - Алмазный Петр - Страница 42

Он встал, прошелся по вагону, заложив руки за спину. Его фигура, сухая и подтянутая, несмотря на шестьдесят пять лет, излучала едва сдерживаемую ярость. Фон Клейст чувствовал ее и поневоле сдерживал дрожь. А вдруг командующий знает о судьбе фон Хубицки?

— Я читал донесения СД, — продолжал фельдмаршал. — Точнее, этого выскочки Скорцени, недавнего инженера, который вдруг сделался доверенным лицом самого фюрера. Это Скорцени уверял нас, что Жуков нейтрализован, что он болен, что он не представляет угрозы. И вы, фон Клейст, поверили этому вздору! Вы успокоились! Вы перестали думать о флангах, перестали вести разведку, перестали считать русских за серьезного противника!

Он резко остановился и повернулся к генералу-лейтенанту:

— А они, между прочим, били японцев под Халхин-Голом. Они били финнов на линии Маннергейма. Они, черт возьми, имеют опыт современной войны! Но вы, как и многие в нашем Генштабе, решили, что русские недочеловеки, которые разбегутся при первом же выстреле.

Фон Рундштедт подошел к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в район Дубно:

— Здесь они не разбежались. Здесь они окопались, выждали, накопили силы и ударили. И ударили так, что до сих пор по всему Южному фронту гуляет эхо этого удара. Вы понимаете, Клейст, что вы наделали? Вы подарили русским их первую крупную победу. Вы сделали из Жукова героя. Вы подняли моральный дух всей Красной Армии!

Фон Клейст молчал, только желваки ходили на скулах.

— Фюрер в ярости, — продолжал командующий группой армий «Юг», понижая голос. — Гальдер едва отстоял вас перед ним. Я — тоже. Ценой моего слова, что подобное не повторится. Что вы, фон Клейст, усвоите этот урок и больше не допустите таких ошибок.

Он снова подошел к столу, сел и посмотрел на генерала-лейтенанта в упор:

— Я дал слово за вас. Запомните это. Если вы еще раз провалите операцию, если еще раз позволите русским обмануть себя, я лично отправлю вас не в отставку, а под трибунал. И фюрер меня поддержит. Вы меня поняли?

— Так точно, господин фельдмаршал.

— Слушайте приказ. — Фон Рундштедт развернул карту и ткнул пальцем южнее района предыдущего прорыва. — Мы меняем направление главного удара. Жуков, конечно, ждет, что мы снова попытаемся прорваться к Киеву через Дубно. Он будет укреплять там оборону, стягивать резервы. А мы ударим вот здесь, из района Бердичева, на юго-восток, в обход его укрепленного района. Выходим в тыл его группировке, отрезаем от Днепра. Вопросы?

Фон Клейст склонился над картой, впитывая каждую линию.

— Вопросов нет, господин фельдмаршал. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. И помните, фон Клейст, что Жуков опасен. Он не простит вам ошибок. Не давайте ему второго шанса.

Командующий 1-й танковой группой щелкнул каблуками, вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

— Идите, — коротко бросил его начальник, не отвечая на приветствие.

Когда дверь за фон Клейстом закрылась, фельдмаршал тяжело откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Разнос состоялся. Приказ отдан. Однако в душе остался холодный, неприятный осадок.

А все Жуков, русский генерал, об успехах которого прекрасно были осведомлены в Генштабе, но которого, тем не менее, никто не принял всерьез. Не удивительно, что «больной командующий КОВО» вдруг стал главной проблемой на всем Южном направлении.

Рундштедт открыл глаза и посмотрел на карту. Красные стрелы, обозначающие советские войска, все еще торчали в том самом месте, где погибла 11-я танковая. Они торчали там, как заноза. Как напоминание.

И фельдмаршал, старый вояка, прошедший две войны, вдруг понял, что отныне каждый свой приказ он будет сверять не только с картой и сводками, но и с мыслью: «А что бы сделал на моем месте Жуков?» Эта мысль была унизительной, но от нее нельзя было отмахнуться.

Окрестности Минска, командный пункт Западного фронта. 13 июля 1941 года.

Самолет тряхнуло при посадке. Понятно, полевой аэродром, наспех оборудованный на краю леса, не баловал бетонными полосами. Едва колеса коснулись утрамбованной земли, как я уже был на ногах, на ходу застегивая реглан.

— Сироткин, карты не забыть. Прошу, товарищи, за мной.

Техники не успели приставить лесенку, а я уже спрыгнул на землю, вдохнул воздух, пропитанный гарью и сыростью. Где-то на западе, совсем недалеко, ухала артиллерийская канонада, тяжелая, методичная.

Немцы били. И били, судя по звуку, уже по предместьям Минска. На летном поле нас встречали. Небольшая группа командиров во главе с начальником штаба фронта, генералом-майором Климовских.

Климовских шагнул навстречу, откозырял, и я сразу увидел в его взгляде то, что видел уже не раз за эту войну. В них мелькала растерянность, загнанность, почти отчаяние. И еще страх. Понимал, какие последствия наш прилет может иметь лично для него.

— Товарищ генерал армии… — начал он.

— Доклад потом, — оборвал я, проходя мимо него к машине. — Где штаб? Где связь с армиями? Какова обстановка на данный момент?

— Штаб в лесу, в пяти километрах. Связь с большинством армий отсутствует. Три, четвертая, десятая, тринадцатая — все в окружении или на грани. Управление потеряно.

Я сел в машину, жестом направив Маландина и Мехлиса на заднее сиденье. Климовских сел за руль, я устроился рядом, на переднем сиденье.

— Докладывайте по дороге, — приказал я. — Коротко, без соплей. Только факты.

Климовских заговорил, сбиваясь, проглатывая окончания. Я слушал, и чем дольше он говорил, тем сильнее мне хотелось вывести его на обочину и расстрелять, ибо картина, которую он расписывал, была хуже любых слухов.

Западный фронт, который должен был прикрывать минское направление, перестал существовать как организованная сила. Третья армия генерала Кузнецова, попавшая в окружение в первые дни войны, вела бои в районе Гродно, без связи, без подвоза боеприпасов, без надежды на прорыв.

Десятую армию генерала Голубева постигла та же участь. Она попала в котел под Белостоком. Разрозненные группы пробивались на восток, теряя людей и технику. Четвертая армия генерала Коробкова, самая близкая к Минску, отходила с тяжелыми боями, но связь с ней оборвалась, и никто не знал, где она сейчас и что с ней.

Тринадцатая армия, которую только начинали формировать из резервных частей, уже была втянута в бои и, судя по всему, тоже потеряла управление. А между тем танковые клинья Гота и Гудериана, уже смыкались западнее Минска.

— Где Ерёменко? — спросил я, когда машина въехала в лес.

— Командующий… — Климовских запнулся. — Андрей Иванович на КП, пытается наладить связь.

Я промолчал. Мехлис, сидевший сзади, хмыкнул, но тоже ничего не сказал. Маландин, склонившись над планшетом, уже помечал что-то карандашом. Лесной КП представлял собой несколько блиндажей, крытых бревнами, с торчащими антеннами радиостанций.

Вокруг суетились связисты, офицеры штаба, посыльные. Суета была беспорядочной, нервозной — верный признак потери управления. Я вышел из машины и, не оглядываясь, направился к главному блиндажу.

У входа стоял командующий фронтом генерал-лейтенант Ерёменко. Он выглядел бодрым и уверенным в себе, в отличие от своего начальника штаба. Увидев меня, он шагнул навстречу, протянул руку:

— Георгий Константинович, здравствуйте! Слава богу, прибыли. Готов доложить об обстановке.

— Здравствуйте, Андрей Иванович! — Я пожал ему руку. Прошел мимо него в блиндаж, бросив на ходу: — Входите. Докладывать будете при всех.

В блиндаже было накурено, душно. На столах — карты, испещренные пометками, частью, надо думать, устаревшими, частью противоречивыми. Телефоны молчали — связь не работала. Радисты в углу отчаянно ловили эфир, но слышали только обрывки чужих переговоров.

Я подошел к центральному столу, где лежала оперативная карта. Взглянул и сразу понял масштаб катастрофы. Синие стрелы немецких группировок охватывали огромную территорию от Гродно до Минска.

Красные значки наших армий были разбросаны, как горох, и большинство из них — глубоко в тылу противника. Что ж, это даже хорошо, что они в тылу противника. Если наладить с ними связь, перебросить продовольствие, боеприпасы — окруженные части могут стать силой.