На смертный бой (СИ) - Алмазный Петр - Страница 45

Где-то далеко, за стенами тюрьмы, шумел Токио. Город жил своей жизнью, не зная, что в бетонном мешке сидит человек, который пытался спасти его душу. И никто — ни Танака, ни Като, ни другие члены «Красной хризантемы» — пока не знали, что их вождь арестован.

Западный фронт, район восточнее Минска. 16 июля 1941 года.

Первые несколько суток после моего прибытия на Западный фронт слились в один бесконечный, выматывающий день без сна и отдыха. Штаб работал как заведенный механизм, хотя каждый из нас, до последнего связиста, чувствовал, что балансирует на грани срыва.

Однако механизм, если им умело управлять, способен творить чудеса даже на пределе возможностей. К утру 16 июля Маландин сумел сделать почти немыслимое, а именно, восстановить связь с большинством окруженных соединений.

Не со всеми, и не со стопроцентной надежностью, но главное было сделано. Теперь мы знали, где находятся наши армии и в каком они состоянии. Можно было принимать решения по отдельным соединениям и частям.

3-я армия генерала-лейтенанта Кузнецова держалась в районе Гродно, прижимаясь к Августовским лесам. Связь с ней была неустойчивой, через передатчики партизанских отрядов, но Кузнецов доложил, что войска сохранили боеспособность, хотя и боеприпасы на исходе.

Я передал ему приказ пробиваться на северо-восток, к Полоцку, используя лесистую местность для скрытного маневра. В помощь ему отправили все, что могли собрать. Транспортная авиация сбрасывала грузы на парашютах в указанные квадраты.

10-я армия генерала-майора Голубева оказалась в пекле Белостокского котла. Констатин Дмитриевич доложил:

— Держимся, товарищ командующий. Потери огромные, но не сдаемся. Просим разрешения на прорыв.

— Прорывайтесь, товарищ Голубев, — ответил я. — На восток, через Беловежскую пущу, где немцы не могут использовать свою технику в полную силу. Я приказал сформировать из остатков 4-й армии ударную группу, которая должна будет ударить вам навстречу с востока.

4-я армия генерала-майора Коробкова, самая близкая к Минску, получила приказ немедленно прекратить беспорядочный отход и закрепиться на рубеже реки Березина. Коробков пытался возражать:

— Людей мало, техники нет, немцы давят.

Я рявкнул в трубку так, что, наверное, в его блиндаже стены задрожали:

— У вас еще есть люди? Есть винтовки? Есть земля под ногами? Значит, есть оборона. Держитесь. Я пришлю подкрепление. Но если отойдете без приказа — расстреляю лично.

Коробков понял. К утру пришло сообщение, что его дивизии окопались на восточном берегу Березины, и первые атаки немецких передовых частей в прямом и переносном смысле захлебнулись в болотистой пойме.

13-я армия, которую только начинали формировать из резервных частей, получила задачу прикрыть минское направление с юга. Ее командарм, генерал-майор Филатов, оказался человеком дела.

За сутки он сумел собрать разрозненные полки, организовать оборону по реке Птичь и даже провести успешную контратаку, отбросив немецкие передовые части. В общем, дела потихоньку налаживались.

Надо сказать, что армейский комиссар 1-го ранга Мехлис работал как проклятый. Его политотдельцы, разбившись на группы, мотались по частям, выступали перед бойцами, проводили партсобрания и тут же, на передовой, принимали в партию отличившихся.

Где требовалось, пугали трибуналом, а иногда и подавали личный пример, поднимая людей в атаку. К вечеру 16-го армейский комиссар 1-го ранга доложил мне:

— Паники больше нет, Георгий Константинович. Люди знают, что штаб цел, что командование с ними, что мы не бросили их на растерзание.

И все-таки главное, чего мы добились за эти сутки, это связь и координация. Армии, еще вчера дравшиеся в одиночку, слепо, без надежды, получили цель и направление. Они знали, куда идти, откуда ждать помощи, когда и по кому бить.

И это знание, эта ниточка, протянутая из штаба в самое пекло, творила чудеса. Утром 16 июля я собрал совещание. Присутствовали Ерёменко, Маландин, Мехлис, Климовских, начальники отделов.

— Докладывайте, — приказал я.

Маландин подошел к карте, испещренной пометками:

— За прошедшие сутки установлена устойчивая связь с 3-й, 4-й, 10-й и 13-й армиями. 3-я армия начала выход из окружения в направлении Полоцка. Потери при прорыве, до тридцати процентов личного состава, но основная масса выходит. 10-я армия ведет бои в Беловежской пуще, пробивается на восток. Навстречу ей движется ударная группа из состава 4-й армии. 4-я армия закрепилась на Березине, отбила три атаки передовых частей противника. 13-я армия удерживает рубеж по реке Птичь.

— Авиация? — спросил я.

— Работает круглосуточно. Транспортники сбрасывают грузы окруженным. Истребители и штурмовики прикрывают наши позиции с воздуха. Потери есть, но задачу выполняют.

— Танки?

— Собрали все, что можно. Двадцать три машины. Три «КВ», восемь «Т-34», остальные — «БТ» и «Т-26». Сводный танковый полк формируем, к вечеру будет готов к бою.

Я кивнул. Двадцать три танка — это не армия, но для удара по растянутым немецким тылам, по колоннам снабжения, по штабам и этих достаточно. Если бить внезапно, по ночам и там, где не ждут.

— Мехлис, ваши дела?

— Политотделы работают в частях, — доложил армейский комиссар 1-го ранга. — За двое суток полторы тысячи бойцов и младших командиров подали заявления в партию, из ранее подавших принято восемьсот человек. Организованы заградотряды в тылах. На сегодняшний момент задержано до трех тысяч отставших, из них сформированы штурмовые роты и отправлены на передовую. Расстреляно семнадцать дезертиров и мародеров.

Я обвел взглядом присутствующих:

— Значит, так, товарищи, приказываю. Первое. 4-й армии держать Березину любой ценой. Если немцы прорвутся здесь, Минск падет в считанные часы. Второе. Ударной группе из танков и мотопехоты нанести контрудар во фланг немецкой группировке, наступающей на Минск с юго-запада. Задача состоит в том, чтобы задержать ее, создать видимость активных действий, чтобы немцы отвели силы для прикрытия флангов. Третье. 3-й и 10-й армиям продолжать прорыв, не останавливаясь, не ввязываясь в затяжные бои. Их задача выйти из окружения и соединиться с основными силами. Четвертое. 13-й армии готовить рубежи обороны на подступах к Могилеву. Это будет наш новый рубеж, если Минск падет.

— Если? — переспросил Климовских, и в его голосе прозвучала надежда.

Я поправился:

— Не «если», а «когда», товарищ Климовских. Минск мы не удержим, сил нет, но мы можем заставить немцев захлебнуться в собственной крови. А мы выиграем время. Время — это сейчас самое главное. Всем за работу. Через два часа доложить об исполнении. Товарищ Маландин и Мехлис — останьтесь.

— Мы не спасем Минск, — сказал я, когда остальные вышли. — Опоздали мы… Но мы можем спасти армии, вывести людей из окружения, создать новый фронт восточнее. Таким образом выиграем месяц, два, три. А за это время — подойдут резервы, сформируются новые дивизии, заработают на полную мощность эвакуированные заводы.

Армейский комиссар 1-го ранга подошел ближе.

— Георгий Константинович, а в Москве поймут? — спросил он. — Товарищу Сталину не понравится сдача города.

Я усмехнулся горько:

— Я полностью разделяю его отношение к этому, но чтобы побеждать, надо выжить. Мы выживем. И мы будем побеждать. Позже, но будем.

Маландин, молчавший до сих пор, тихо сказал:

— Георгий Константинович, а если все-таки… если ударить сейчас, пока немцы не подтянули пехоту? Если собрать все, что есть, и ударить по их танковым клиньям в лоб? Вдруг прорвемся?

Я покачал головой:

— Не прорвемся. Немцы ждут этого. Они хотят, чтобы мы бросили последние резервы в лобовую атаку и убили их впустую. Нет, мы ударим иначе. Там, где они не ждут. По тылам, по штабам, по дорогам снабжения. Объединимся с партизанами. Будем кусать, исподтишка, и уходить в леса. Пусть думают, что мы везде и нигде. Пусть боятся каждого куста, каждого шороха. Это и есть наша тактика сейчас. Вы свободны, товарищи.