На смертный бой (СИ) - Алмазный Петр - Страница 58

— Не советую, — так же спокойно сказал Ватанабэ, он же Танака, и за его спиной премьер-министр увидел еще несколько человек с оружием наготове.

— Что за безумие? — дрогнувшим голосом осведомился он. — О каком аресте речь? По чьему приказу?

— По приказу его величества императора Сёва, — повторил Танака. — Ваше правительство распущено. Войска, верные императору, уже взяли под контроль все ключевые объекты в Токио. Сопротивление бесполезно.

Тодзё побелел. Император? Сын Неба, которого он боготворил, которому служил всю жизнь, вдруг предал его! Не может быть.

— Вы лжете, — прошептал он. — Император не мог…

— Император все знает, — перебил контрразведчик. — Он знает о Нанкине. О зверствах наших войск в Китае. О том, как вы скрывали от него правду. Он ждал своего часа. И этот час настал.

Премьер-министр рухнул обратно в кресло. Руки его дрожали. Этого не мог сделать Император… Сын Неба, которого он боготворил, которому служил всю жизнь, вдруг предал его! Не может быть.

— Ваши сообщники уже арестованы, — продолжал Танака, подходя ближе. — Министр армии, начальник генштаба, командующие округами. Все, кто вел Японию к гибели. Вам сохранят жизнь — для суда. Чтобы японский народ узнал правду.

Через минуту Тодзё вывели из резиденции. Он шел, не глядя по сторонам, спотыкаясь на ступенях. Вокруг мелькали фигуры солдат в форме императорской гвардии, слышались короткие команды, где-то вдалеке взревел мотор.

В эту ночь в Токио не прозвучало ни одного выстрела. Переворот был тихим, почти незаметным — как смена караула. Только утром жители столицы узнали из специального выпуска газет, что в Японии новое правительство.

Район южнее Бобруйска, передовые отряды 2-й танковой группы. 23 июля 1941 года.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан с забинтованной головой сидел в штабном бронетранспортере. Осколок стекла от разбитой ветровой панели распорол ему кожу над бровью час назад, когда партизаны обстреляли колонну из леса.

Рана была пустяковой, но кровь то и дело заливала глаза, и это раздражало неимоверно. Рядом сидел начальник штаба, барон фон Либенштейн, с серым от усталости лицом. Он только что закончил переговоры с командирами дивизий по единственной уцелевшей рации.

— Господин генерал-полковник, 18-я танковая докладывает, что горючего осталось на пятьдесят километров хода. Боеприпасов — по два десятка снарядов на машину. Люди не спали третьи сутки.

Гудериан молчал, глядя на карту, подсвеченную тусклым фонариком. Пятьдесят километров. До переправы через Днепр осталось сорок пять. Значит, дойдут. Если, конечно, русские не перережут дорогу окончательно.

Бронетранспортер тряхнуло. Где-то впереди глухо ухнуло. Взрыв. Противотанковая мина.

— Опять, — процедил сквозь зубы фон Либенштейн.

Гудериан не шелохнулся. Мины были везде — на дорогах, на обочинах, на проселках. Партизаны ставили их по ночам, маскировали так искусно, что даже саперы не всегда находили. За прошедшие сутки на минах подорвалось двенадцать танков и два десятка грузовиков.

— Прикажите саперам идти впереди, — бросил Гудериан. — И усилить боковое охранение. Эти лесные бандиты не должны приближаться к колонне.

— Слушаюсь.

Фон Либенштейн взялся за рацию, но в этот момент с левой стороны леса ударили пулеметы. Длинные очереди прошили темноту, пули застучали по броне. Гудериан даже не пригнулся, застыл, как каменный.

— Десантники, — процедил он. — Русские парашютисты. Их выбрасывали вчера утром. Докладывали, что блокируют дороги.

— Они уже третьи сутки блокируют, — зло ответил фон Либенштейн. — Откуда у них силы?

Гудериан усмехнулся. Силы? У этих русских всегда находились силы. Они дрались как одержимые, хотя, по всем расчетам, должны были уже разбежаться. Черта с два! Сидели в лесах, стреляли из засад, минировали дороги, жгли машины.

И главное, русские партизаны знали местность так, как не знал ее ни один немецкий топограф. Колонна остановилась. Впереди горел очередной подорвавшийся грузовик, перекрывая дорогу. Саперы суетились вокруг, пытаясь расчистить проезд.

Гудериан вышел из бронетранспортера, игнорируя свист пуль. Поднялся на небольшой пригорок, откуда в предрассветных сумерках уже просматривалась восточная сторона. Там, за лесами и болотами, текла русская река Днепр.

Всего сорок пять километров отделяло остатки 2-й танковой группы от переправы, а значит, от спасения. Нужно только прорвать слабую оборону русских на этом берегу и дальше сюрпризов не будет.

— Господин генерал-полковник, — подбежал адъютант, — умоляю вас, укройтесь! Обстрел!

Командующий 2-й танковой группы даже не взглянул на него. Он смотрел на восток, туда, где за лесами уже разгоралась заря и залегли в окопах русские солдаты. По данным разведки, и переправу охраняла 13-я армия — потрепанная, обескровленная, едва держащая оборону.

Ее, он, генерал-полковник Хайнц Гудериан, должен был раздавить еще неделю назад, но не успел. Сначала русские танки, которые должны были сгореть еще на разгрузке, выбили его тылы, потом русские самолеты сожгли неподвижные машины, затем еще десант с партизанами.

— Фон Либенштейн, — сказал он, не оборачиваясь. — Свяжитесь с командирами дивизий. Передайте приказ к восьми ноль ноль все боеспособные части сосредоточить для прорыва. Атакуем позиции 13-й армии русских в стыке между ее правым и левым флангами. В прорыв идут танки, за ними — моторизованная пехота, за ней — все остальные. Артиллерии — подавить русские батареи, даже если придется стрелять последними снарядами. Кессельринг нас поддержит с воздуха, он обещал.

Начальник штаба записывал, но командующий 2-й танковой группой чувствовал, что это лощеный барон сомневается.

— Вы думаете, мы не прорвемся? — спросил Гудериан резко.

— Господин генерал-полковник, 13-я армия… По данным разведки, ее позиции сильно укреплены. И там, кажется, появились свежие танковые части…

— Танковые части? — переспросил командующий. — У русских? Откуда?

— Неизвестно, но агентура докладывала о выдвижении крупных механизированных соединений из района Осиповичей к Днепру.

Гудериан заскрипел зубами. На мгновение в его голове промелькнула тень сомнения. Опять эти неуловимые русские танки. Если они у русских действительно есть на том берегу, если они успели занять оборону… Он тут же отогнал эту мысль.

Нет. Русские не могли. Их танки разбиты под Минском, их резервы исчерпаны. Те, что ударили по его тылам, были последними, которые «мнимый больной» Жуков бросил, чтобы создать видимость силы. Азиатская хитрость. Ничего у них больше нет.

— Это дезинформация, — отрезал он. — Русские всегда пытаются запугать нас призраками своих резервов. На самом деле у них не осталось козырей. 13-я армия держится на честном слове. Мы пройдем через ее, как нож сквозь масло.

Гудериан повернулся к адъютанту:

— Готовьте машину. Я поведу ударную группу лично.

— Господин генерал-полковник, это безумие! — воскликнул фон Либенштейн. — Вы ранены, вы…

— Я должен быть там, — оборвал его командующий. — Мои солдаты должны видеть, что я с ними. Что я не прячусь в тылу, пока они гибнут. Это поднимет их дух. А дух сейчас важнее танков.

Он вернулся в бронетранспортер, на ходу отдавая распоряжения. Колонна, остановленная из-за подрыва очередной машины, снова медленно, но неуклонно двинулась на восток, оставляя за собой горящие остовы техники и трупы солдат.

Партизаны не отставали. Они били из лесов с флангов, ставили новые мины, нападали на отставших. Десантники Жадова, засевшие в деревнях и на перекрестках, встречали колонну пулеметным огнем, заставляя немцев разворачиваться и терять драгоценное время.

И все-таки Гудериан не останавливался. Он гнал свои дивизии вперед, к Днепру, к переправам, к спасению. Он рассчитывал на то, что прорвав оборону 13-й армии русских, получит свободу маневра, соединится с пехотой, восстановит снабжение.