Ревизия (СИ) - Старый Денис - Страница 13

…Вынырнул я из темноты от резких голосов за дверью.

— Никого не пущать! Приказ государя! — требовательным, железобетонным тоном рубил генерал-майор Матюшкин.

— Нас — можно! Мы — семья! Император уже как двенадцать часов спит — это был голос моей старшей дочери, Анны. Откуда только в этой девчонке взялось столько грозной, повелительной стали? — С нами законный наследник российского престола! Мы должны быть у ложа императора, что бы там ни происходило!

— Да! — звонко выкрикнул мой внук, великий князь Петр Алексеевич. На последнем слове его детский голосок дал петуха, сорвавшись на визг, выдавая отчаянный страх мальчишки.

Я с трудом разлепил тяжелые веки. В спальне пахло ладаном, камфорой и чем-то кислым.

— Пустите… — прохрипел я.

Надо мной, низко склонившись, нависал лейб-медик Лаврентий Блюментрост. Одной рукой он сжимал мое запястье, отсчитывая удары пульса, в другой держал склянку. Тут же, в красном углу, под тускло мерцающими золотом царскими иконами, истово отбивал поклоны и шептал молитвы Феофан Прокопович.

Я словно совершил временную петлю, вернувшись в ту самую точку, в которой очнулся несколько дней назад, впервые попав в это тело. Да, декорации те же, но был существенный нюанс…

Тело отзывалось тупой, ноющей болью. Я понимал, что словил жесточайшее переутомление. Резкое падение на дно саней, дикий выброс адреналина, холод — всё это спровоцировало новый приступ. А еще я чувствовал жгучую резь внизу живота. Видимо, во время той тряски катетер, с помощью которого я только и мог мочиться, вышел, и пока я спал в беспамятстве, Блюментросту пришлось вставлять эту металлическую трубку заново. Пытка, врагу не пожелаешь. Но… я не помню. Спал? Наркоз? Второе точно нет.

Двери распахнулись.

— Батюшка!!

Казалось, с абсолютно искренними, а не наигранными слезами к моей кровати рванула Елизавета. Моя прекрасная молодая златовласка с размаху рухнула на колени перед ложем, уткнувшись мокрым лицом в свежие, накрахмаленные простыни, судорожно целуя край моего одеяла.

— Подойди ко мне, Петруша, — спокойно сказал я, властно выдергивая правую руку из цепкого захвата медика.

Мальчишка робко приблизился. Я положил тяжелую ладонь на его светлую голову, погладил. Наследник пытался держаться молодцом, старался казаться мужчиной, хотя его мальчишечьи глаза блестели от непролитых слез. Но он, в отличие от остальных, не рыдал навзрыд, как Елизавета, не всхлипывал громко, как вошедшая следом Анна, и не утыкался в кружевной платок, нервно подергивая худенькими плечиками, как его старшая сестра, великая княжна Наталья Алексеевна. Лишь одинокие слезы, тихие. Наверняка, он даже и не понимает, почему и зачем плачет. Не думаю, что я стал для него дорог. Рано… Это защита организма.

— Уроки выучил? — неожиданно для всех, разрушая пафос момента, спросил я.

Вопрос прозвучал настолько дико и неуместно в атмосфере всеобщей скорби и ожидания смерти, что повисла секундная тишина.

— Я?.. — растерянно хлопнул ресницами мальчишка.

— Ну не я же, — я позволил себе слабую, но искреннюю усмешку. — Я свои науки уже усвоил. Практику сдаю. А вот я бы хотел, чтобы мой наследник познавал науки получше своего деда. Тебе империю принимать.

— Господин медикус, — вдруг раздался холодный, совсем не детский голос.

Удивительно, но в этом сонме плачущих женщин первой взяла себя в руки Наталья Алексеевна. Она опустила платок и посмотрела на врача требовательным, жестким взглядом.

— Что скажете по самочувствию Его Величества? Каков прогноз?

Блюментрост замялся. Прежде чем ответить, он почему-то бросил быстрый, нервный взгляд на стоящую на коленях Елизавету. И тут произошло то, что заставило меня внутренне усмехнуться. Елизавета, уловив этот взгляд, мгновенно прекратила рыдания — словно кто-то повернул выключатель. Это красноречиво выдало долю артистизма в ее истерике. Она подняла голову и посмотрела на Наталью Алексеевну так тяжело и злобно, что стало ясно: тетка и племянница на дух друг друга не переносят, считая друг друга политическими соперницами.

М-да… Клубок змей. И в этом террариуме противоречий мне предстоит создать хотя бы иллюзию нормальных, рабочих семейных отношений. Если они перегрызут друг другу глотки, как только я закрою глаза, всё, что я задумал, рухнет.

Но я не отступлюсь.

Тем более, дней через десять сюда должны привезти еще одну фигуру этой сложной партии — Евдокию Лопухину. Мою… точнее, Петра первую жену. Я приказал вытащить ее из Суздальского монастыря, который мало чем отличается от тюрьмы. Я понятия не имел, что буду с ней делать, но держать бывшую царицу, бабку наследника престола в каменном мешке накануне больших реформ — политическая глупость. Оппозиция всё равно сделает из нее мученицу. Пусть лучше будет на виду.

Хотя допускать ее к себе я категорически не хотел.

Стоило мне только подумать о ней, как по позвоночнику скользнул липкий, иррациональный холодок. Меня разбирал почти животный страх. Это были эманации чувств, фантомные боли старого Петра. Тот ужас, то отвращение и тяжесть, которые испытывал реальный Петр Великий к своей первой, постылой жене, въелись в нейронные связи этого мозга так глубоко, что даже мое современное сознание не могло до конца подавить эту чужую, древнюю панику.

— Жить буду, Блюментрост? — я перевел взгляд на лекаря, прерывая затянувшуюся паузу и возвращая себе контроль над ситуацией. — Говори при всех. Я еще не закончил дела.

— Я не видеть прямой угрозы для жизни, Ваше Величество, — Блюментрост осторожно подбирал русские слова, пряча глаза. — Сильнейшее переутомление. Выходить на мороз было слишком рано. А стоять на ногах так долго… организмус не выдержал.

И с этим медицинским заключением я был абсолютно согласен. Лекарь с поклоном поднес мне серебряный кубок с какой-то мутной, вонючей жидкостью. Я уже употреблял это варево раньше: на вкус — концентрированный шиповник, что-то елово-хвойное, кисленькое и вяжущее, но пахнущее скверно. Судя по всему, состав был интуитивно подобран так, чтобы служить мощнейшей витаминной бомбой.

Но пить я не спешил. Я кивнул гвардейцу, стоявшему у изголовья. Тот молча шагнул вперед, взял кубок из рук опешившего лекаря и сделал хороший, полновесный глоток. Подождал несколько секунд, прислушиваясь к себе, и лишь затем передал сосуд мне.

Блюментрост мучительно поморщился, оскорбленный таким явным недоверием к его врачебной клятве. Но я не читал на его лице ни животного страха, ни паники — ничего из того, что выдало бы отравителя. Лекарь просто злился. Злился на то, что теперь в его лаборатории днюет и ночует как минимум один вооруженный до зубов гвардеец, который буквально дышит ему в затылок, заглядывает в каждую ступку и дотошно выспрашивает, что за порошок медик сыплет в государево зелье.

Но не стоит пренебрегать безопасностью. И сегодняшние события, или…

— Бам! — словно бы почуяв мой интерес, часы отбили полночь.

Я залпом выпил кислятину и вытер губы тыльной стороной ладони, думая о том, что работаю по большей части ночью, никак в режим не войду.

— Так что с уроками? Выучил ли ты всё? — спросил я у наследника. Чувствовал я себя, на удивление, сносно — только голова слегка кружилась, да слабость не давала оторвать спину от перин.

Великий князь опустил светлую голову и виновато пробурчал, что обязательно всё выучит, но вот учителя нынче больно строги…

Я мысленно вздохнул. У меня просто физически не было времени подобрать ему нормальных, современных наставников. Те горе-педагоги, что приехали с Петром Алексеевичем во дворец, продолжали вдалбливать ему в голову замшелые догмы.

Хотя я был уверен: теперь, когда я публично, перед всей гвардией и двором, обозначил его статус наследника престола, эти учителя начнут лезть из кожи вон. Попытаются выслужиться, чтобы потом взлететь по карьерной лестнице при новом императоре.

Но оставлять это на самотек нельзя. Чуть позже я лично разгоню этот штат репетиторов и подберу ему таких людей, которые вылепят из него государственного деятеля, а не капризного барича. Да и сам, по возможности, возьмусь за его воспитание. Если успею, конечно.