Жуков. Время наступать (СИ) - Алмазный Петр - Страница 38

Гюнтеру не понравилась эта откровенность. Он жив до тех пор, покуда точно выполняет приказы Папаши, не задаваясь вопросом, о чем сказано в передаваемых им посланиях. Когда курьеру становится известны такие вещи, он может считать себя мертвецом.

— А если я откажусь? — спросил он.

Майор усмехнулся:

— Тогда мы передадим русским, что настоящий подпольщик Лазорович давно мертв, а тот, кто выдает себя за него — агент шефа Гестапо… Мюллер вас не спасет. Он вас даже не станет искать. Вы для него расходный материал.

Курьер опустил голову. Расходный материал. Он всегда это знал. С того самого момента, когда Папаша дал ему первое задание. Правда, тогда надо было прокатиться всего лишь до тихой, безопасной Бельгии. Не то, что сейчас.

— А если я соглашусь? — спросил он.

— Тогда вы передадите вашему адресату письмо Канариса. А мы обеспечим вам безопасный переход до передового КПП русских.

— Папаша убьет меня, — тихо сказал Гюнтер.

— Мюллер убьет вас в любом случае, — жестко ответил Штольц. — Если вы вернетесь с пустыми руками. Если узнает, что вы работали на нас. Если просто решит, что вы стали обузой. Разница только в том, сколько вы протянете. И в том, что вы успеете сделать.

Машину бросало на ухабах, унося их все дальше на запад. Курьер смотрел в окно на мелькающие деревья и думал о том, что давняя его мечта о маленьком домике на юге Германии, с каждым мгновением становится все призрачнее.

— Хорошо, — сказал он. — Я все сделаю… Что нужно передать?

Майор Абвера достал из кармана конверт. Тонкий, почти невидимый, без пометок. Протянул Гюнтеру.

— Спрячьте. А тот, что у вас, отдайте мне. Это будет вашей страховкой. Если мы покажем пакет Гиммлеру, Папаше станет не ваших проступков. Когда доберетесь до адресата, передадите ему наш пакет.

Курьер взял конверт, спрятал за пазуху, а первый, гораздо более толстый, отдал абверовцу. Гюнтеру Граафу все равно было, что передавать, а вот чем это для него закончится, ему не было безразлично

— А как я доберусь до адресата? — спросил он. — Ваши люди только что убили русского сержанта. Теперь меня будут винить в его гибели.

— Не убили, — ответил Штольц. — Только оглушили. Через час он очнется и доложит, что вас увели немцы. Это только усилит вашу легенду. Когда вы вернетесь, скажете, что сумели бежать. Вас проверят, но поверят. Вы же агент Мюллера. Вы должны уметь врать.

Гюнтер усмехнулся. Врать-то он умел. Этому его учили долго, упорно, с пристрастием. Вот только сейчас он уже не мог разобраться, кому врать, а кому говорить правду. Мюллеру? Канарису? Или, может быть, русским?

— Запомните, Грааф, — сказал майор Абвера, когда машина остановилась возле немецкого КПП. — Вы работаете на Германию. Не на Мюллера. Не на Канариса. На Германию. И если вы сделаете правильный выбор, вы сможете вернуться домой. Живым.

Курьер вышел из машины. Ноги его все еще дрожали, но голова работала четко. Новый конверт лежал у него за пазухой, словно камень. И он может утащить его на дно, с которого уже не всплыть.

Минск. Штаб Западного фронта. 14 августа 1941 года.

— Итак, Герман Капитонович, — сказал я на следующее утро своему начштаба. — Наша задача не дать немцам остановиться и закрепиться. Мы будем гнать их, покуда не выбьем из Белоруссии.

— А дальше? — спросил Маландин.

Я посмотрел на карту. На север, где под Ленинградом немцы уже месяц пытались прорвать оборону. На юг, где Клейст все еще стоял на Березине, прикрывая нам выход на Украину, где Рундштедт тщетно пытался прорваться к Киеву.

— Дальше — как прикажут. Дел невпроворот. Украина, Прибалтика, весь Северо-Запад. Гитлер не сдастся. Мы его разбили под Минском, но у него еще есть силы. Вопрос — куда он их направит.

Я взял карандаш, начертил на карте две жирные линии. Одну на север, к Ленинграду. Вторую на юг, к Киеву и дальше на Донбасс. Еще два ответвления к Одессе и Крыму, а дальше — через Тамань — на Кавказ.

— Он не сумел взять не то, что Москву, но даже Минск. Теперь попытается взять то, что лежит на флангах. Ленинград — колыбель революции. Если он его возьмет, это будет удар по морально-нравственному состоянию советского народа. А Киев и дальше — Донбасс — это хлеб, уголь, промышленность. А еще — Крым, Кавказ, бакинская нефть. Без нее фрицевские танки не поедут.

Начштаба смотрел на карту, хмурясь:

— Думаете, немцы сосредоточатся на этих двух направлениях.

— Или на одном, — ответил я. — Если они бросят все силы на Ленинград, мы нанесем главный удар на юге. Если на юг — на севере. У нас теперь есть резервы. Сибиряки, дальневосточники, уральцы. Средняя Азия, Центральная Россия, Поволжье, Кавказ и вся Белоруссия и основная часть Украины. Мы можем выбирать.

Я провел пальцем по карте дальше, за Брест, за Варшаву, до самого Берлина. Маландин кивал, хотя чувствовалось, что он сомневается. И пока он не произнес этого вслух, я продолжил:

— А может, не стоит ждать, пока выбор сделает их бесноватый фюрер? Может, мы выберем сами? Ударим там, где он слаб, где его оборона трещит по швам и где он нас не ждет?

— Вы предлагаете идти на Берлин? — спросил Маландин, и голос его дрогнул.

Я покачал головой:

— Рано. До Берлина далеко, но до Варшавы — ближе. Если мы выбьем немцев из Белоруссии, выйдем к границе, откроем дорогу на Польшу. А там — уже и до Берлина рукой подать.

— А что скажет Ставка? — спросил начштаба.

— Ставка нас поддержит, — ответил я. — Мы показали, что можем наступать, что у нас есть силы, а немцы бегут. И что если мы остановимся сейчас, они окопаются и будут драться за каждый метр. А если пойдем дальше, то не дадим им опомниться.

Я вернулся к столу, сел. Сироткин поставил передо мною кружку с чаем, я с удовольствием отпил большой глоток.

— А что, если Гитлер пойдет на мир? — вдруг спросил Маландин.

Я поднял голову:

— На мир? С нами? После того, что он сделал? После того, как его войска жгли наши города, убивали наших людей, грабили нашу землю? Нет, Герман Капитонович. Мира не будет. Будет победа. Полная. Окончательная, чтобы больше никогда на нашу землю не пришел фашизм.

— Думаете, мы возьмем Берлин? — снова спросил начальник штаба.

Я посмотрел на большую карту европейского ТВД, которую всегда держал под рукой, чтобы не терять представления о масштабе войны. На ней черной точкой, словно жерло пистолетного ствола, зиял город, который еще был далеко, но уже не казался недосягаемым.

— Возьмем, — ответил я. — Обязательно возьмем, но сначала нужно вонзить нож врагу в самое горло. Так что готовьте план наступления на запад, Герман Капитонович. Через Барановичи и Брест. И пусть разведка внимательно смотрит за тем, что делает Гитлер. Куда перебрасывает свои хваленые дивизии. На север или на юг. Мы должны быть готовы к обоим вариантам.

— А если он ударит по центру? — не унимался Маландин.

Я усмехнулся:

— По центру? После того, что сделали с фон Боком под Минском? Нет, Герман Капитонович. Теперь он будет бить по флангам. А мы… мы будем бить по центру. И не дадим ему опомниться.

Я взял карандаш, начертил еще одну стрелу — от Минска прямо на запад, к Бресту.

— Вот наш путь. Через Белоруссию, через Польшу, к границе Германии. А когда выйдем к границе — посмотрим, захочет ли Гитлер продолжать войну. Или побежит, как бежал из-под Минска.

— Товарищ командующий! — обратился ко мне Сироткин. — Начальник особого оперативного отдела просит принять его.

Я удивленно поднял брови, что это за «просит принять»? Я им кто, царский генерал? Адъютант понял и быстренько, насколько позволяла хромота, шмыгнул наружу. Начштаба ушел к себе в закуток. А передо мною предстал Грибник.

— Товарищ командующий, — заговорил он с порога. — Докладываю. Бойцами 4-го вдк был задержан некий Лазорович, Игнат Иванович. Его допросил начальник особого отдела капитан Юрлов. Лазорович представился как минский подпольщик, отправленный на связь с партизанами Бирюкова. Юрлов запросил Минск, личность задержанного подтвердил сам полковник Миронов. Капитан принял решение отправить Лазоровича к партизанам, дав ему в сопровождающие одного из своих бойцов, сержанта Петрова. Так вот, только что получено сообщение, что Лазарович ушел от него.