Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 17

— Первый раз на воде? — участливо поинтересовался яличник, глядя на заинтересованно снижающихся чаек.

— Пер… — Архипыч булькнул и свесился за борт на второй заход.

— Привыкнет, — резюмировал лодочник.

— А если нет?

— Ну, тогда знатно исхудает твой халдей!

Глядя на выворачивающегося наизнанку старика, я искренне понадеялся, что адаптация пройдет быстро. Худеть Архипычу было некуда.

Лодочник греб, ялик шёл медленно, будто ленивый извозчик по пробке, Архипыч страдал, а меня это начинало бесить.

— Дай-ка, братец, — решительно отодвинув яличника, я перехватил вёсла.

— Барин! Вы ж дворянин! — в ужасе воскликнул Архипыч.

— Дворянин, но не дохлятина, — оскалился я, вгоняя вёсла в воду. Греб как бык. Мощно, зло, с удовольствием. Молодые мышцы работали легко, без привычной боли в спине и одышки. Архипыч смотрел на меня круглыми глазами, как на святого, который вдруг решил переселиться в ад.

— Вот так быстрее будет, старый. Не люблю ползти, когда можно лететь.

Кронштадт вынырнул из серой дымки часа через два. Архипыч выдал четырнадцать — я считал. Сначала из воды вырос целый лес корабельных мачт. Затем проступили мрачные многоугольники фортов со смотрящими в нашу сторону чугунными жерлами пушек.

— Куда править-то? — спросил лодочник.

— Ищи «Надежду» и «Неву», корабли экспедиции.

Мы начали протискиваться сквозь плотный строй военных фрегатов и пузатых торговых бригов, как тележка в супермаркете перед Новым годом. При каждом крене Архипыч обреченно стонал, как несмазанная петля.

— А вон те не они? С Андреевским флагом? — яличник кивнул на внешний рейд.

Два парусника стояли на якорях в стороне от основной толпы. Я присмотрелся. И выпал в осадок.

Они были… крошечными!Я, конечно, не ждал атомного крейсера с теннисными кортами на палубе, но это⁈В моем времени на таком уважающий себя вице-губернатор постеснялся бы катать девочек по водохранилищу. На фоне проплывающего мимо стопушечного линейного гиганта наша «Надежда» смотрелась как убитая «Ока» рядом с карьерным самосвалом.

— На этом корыте… в окиян? — просипел Архипыч, внезапно воскреснув со дна лодки.

— На этом, старый. На этом.

Слуга истово перекрестился три раза. Подумал — и добавил четвертый, контрольный.

Вблизи шлюп выглядел чуть солиднее: свежая краска, натянутый как струны такелаж, медная обшивка ниже ватерлинии. На носу гордо топорщился двуглавый орел — видимо, работал как шильдик «Москвич» на чисто китайской машине.

Ялик ударился о борт.

— Эй, кого несет⁈ — рявкнули сверху.

— Граф Толстой к капитану Крузенштерну!

Подниматься на борт нас отправили к парадному трапу.

«Парадным» оказалась крутая, скользкая, как мыло, деревянная лестница, прибитая к пузатому борту под отрицательным углом. Я подгадал волну, прыгнул, вцепился в перекладины, вскарабкался и на пузе перевалился через фальшборт. Мундир тут же намертво провонял смолой. Зато не искупался — маленькая победа.

Только выпрямился на палубе, и тут мне в нос ударил Запах. Палуба между мачтами напоминала Птичий рынок: толкались свиньи в загонах, вдоль бортов стояли многоэтажные клетки с курами, гусями и утками. Вся эта зоология истошно мычала, кудахтала и хрюкала под аккомпанемент отборного мата грузчиков и матросов, трудившихся у грузовой стрелы.

Невольно я вспомнил свою яхту. До бегства в Камбоджу у меня было сорока восьмифутовое чудо — лёгкий карбоновый корпус, мощный дизель, который рычит как сытый тигр, кондиционер, кожаные диваны и бар, где всегда стоит ледяное виски. Вот это был классный кораблик!. А здесь — деревянное вонючее корыто. Добро пожаловать в девятнадцатый век, мать его.

Вдруг над головой раздалось жалобное «Мууууууууу!». Все задрали башки вверх. По грузовой стреле медленно опускалась на палубу здоровенная рыжая корова. Она висела в воздухе, болтая копытами и жалобно мыча, словно понимала, куда её везут. Матросы на лебёдке матерились и крутили ворот, а корова, опускаясь всё ниже, вдруг повернула морду и посмотрела прямо на меня большими влажными глазами с таким философским спокойствием, будто говорила: «Ну что, братан… и ты сюда попал?»

Твою же мать. И в этом зоопарке мне предстоит кантоваться три года.

Сзади раздалось надрывное кряхтение и знакомый бубнёж. Это Архипыч штурмовал трап, попутно пытаясь качать права перед портовыми грузчиками насчет бережного обращения с графскими сундуками. Судя по звукам — с нулевым успехом.

На возвышении кормы — шканцах, как услужливо подсказала мне чужая память, — стояла группа офицеров. Один выделялся сразу: высокий, прямой, как грот-мачта, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами. Лицо — классический остзейский штамп: холодные глаза, тонкие губы и скулы, об которые можно точить кортики. Он взирал на окружающий хаос с выражением человека, у которого болит зуб, но статус не позволяет морщиться.

Судя по всему, это и был капитан Крузенштерн. Тот самый. Человек-пролив, человек-ледокол и человек-парусник. А пока — просто долговязый немец на государевой службе.

Поправив сюртук, успевший провонять дёгтем и навозом, я решительно шагнул к нему, на ходу выуживая предписание.

— Граф Толстой, — отрапортовал я. — По предписанию Адмиралтейства зачислен в свиту посланника Резанова.

Крузенштерн взял бумагу двумя пальцами, брезгливо, как использованный платок. Пробежал глазами.

— Ещё один из свиты. Живописец. Чудесно, — ледяным тоном произнес он в куда-то в пространство. — Мне морские грузы некуда брать. Бочки с водой в трюм не лезут. Солонину складывать негде. А из Петербурга шлют…

Он осёкся, не став договаривать фразу «всякую штатскую дармоедскую дрянь», но я и так все понял. Капец как знакомо. Производственник ненавидит навязанный сверху офисный планктон.

И тут сбоку раздался радостный вопль:

— Толстой? Федька Толстой? Ты ли это, чёрт тебя дери⁈

Ко мне широким шагом направлялся молодой лейтенант. Открытое лицо, сияющая улыбка. Память Толстого с секундной задержкой выдала досье: Фаддей Беллинсгаузен. Морской корпус, двумя курсами старше.

Твою мать. Мой план-капкан дал трещину, едва я ступил на палубу! Инкогнито протухло, не успев даже отплыть от берега. Если слух о том, что я никакой не художник, а гвардейский бретёр и хулиган, дойдет до Резанова до отплытия — меня ссадят на берег с волчьим билетом и отдадут на растерзание полицмейстеру. И все, — здравствуй, славный Шлиссельбург!

Но деваться было некуда — назад в ялик не прыгнешь.

— Фаддей! — я изобразил бурную радость. — Какими судьбами!

Лейтенант тут же пояснил капитану:

— Иван Фёдорович! Да это же граф Федор Толстой! Мы в Морском Корпусе вместе учились! Он у нас первым стрелком курса был — муху из пистолета снимал! А на саблях ему вообще равных не было!

«Морской корпус» сработал как заклинание. Я буквально услышал, как в голове Крузенштерна щёлкнул тумблер идентификации: «Свой. Флотский. Не штатская бестолочь» .

— Вы служили во флоте? — градус льда в голосе капитана заметно снизился.

— Учился в Морском корпусе, ваше высокоблагородие. Затем перевелся в Преображенский полк.

— Гвардия, — Крузенштерн коротко кивнул. Для него это было почти признанием в любви. — Это уже лучше.

Но тут его взгляд снова упал на мои бумаги, и брови поползли вверх, ломая гранитную маску.

— Позвольте… А что же тут написано? «Для снятия видов и физиогномий диких народов…» Вы, стало быть, по художественной части?

Повисла неловкая пауза. Беллинсгаузен вытаращился на меня с таким видом, будто узнал, что лучший стрелок корпуса по ночам вяжет макраме. Надо было срочно гнать пургу, причем с суровым морским уклоном.

— Никак нет, господин капитан! — я вытянулся в струнку и сделал лицо максимально протокольным. — Никаких пасторалей, цветочков и амурчиков! Исключительно военная топография и черчение! Береговые линии, абрисы фортификаций, пеленги и профили гаваней! Строгая геометрия и математический расчёт для нужд Адмиралтейства! А что до «физиогномий» — это канцелярская отсебятина штабных писарей. Сами знаете, какие они бестолочи-с!