Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 23

Матрос неуверенно кивнул.

— Ну, давай. За твое второе рождение.

Ефимка зажмурился, с шумом выдохнул весь воздух из легких и мужественно опрокинул кружку. Его кадык дернулся. Он послушно втянул воздух носом, шумно выдохнул ртом… и его глаза полезли на лоб. Но кашля не было. Вместо этого бледное лицо парня стремительно начало розоветь, а крупная дрожь стала униматься.

— Итить-колотить… — благоговейно просипел он. — И правда… Как солнышко внутрях взошло. И горло не дерет! Спаси Бог вашсясьво, Фёдор Иваныч! Век не забуду науки вашей!

Я только хмыкнул, забирая кружку.

— Тут, братец, главное дело — тренировка. Как и в плавании.

Ночью меня накрыло.

Сначала — мелкая, противная дрожь, которая не унимала ни спирта, ни два одеяла, ни тулуп, которым Архипыч укутал меня всего на поверхности, как младенца. Потом — жар. Лоб горел, во рту пересохло, а в черепе раскачивался чугунный маятник. Пушка в вентиляции каюты двоилась и троилась, и в Бреду мне казалось, что все три целятся мне в голову.

Архипыч, забывший про собственную морскую, сидел рядом на сундуке и менял мокрые тряпки от болезни на лбу. Бормотал молитвы. Крестился. Привычная программа.

Под утро жар отпустил, сменившись тяжёлой, ватной слабостью и чудовищным насморком. Я лежал в гамаке, гнусаво дышал ртом, и чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку, а потом неаккуратно собрали обратно. Балтика выставила счёт — и счётчик оказался нехилый. Как же хорошо, что я молод и силен. В прежнем теле не обошлось ыб без какой-нибудь гадости типа простатита.

Эспенберг заглянул в утро, пощупал пульс, взглянул в горло и вынес заключение:

— Горячка миновала. Крепкий организм, граф. Но сутки надо полежать. Без разговоров.

Сутки. Целые сутки в деревянном гробу под пушечным стволом. С потолка капало, у переборкой храпел Левенштерн, а из-под «двери» тянуло сквозняком и курятником. Курорт.

Ближе к полудню парусина, заменявшая дверь, зашевелилась, и в каюту бочком протиснулась Ефимка. Чисто умытый, с повязкой на лбу, в сухой матросской тужурке — живой и здоровый. В руках он бережно нес дымящуюся жестяную кружку.

— Вашество, Фёдор Иваныч… Вот, с камбуза принёс. Сбитень-с. Кок для вас заварил с мёдом и лимоном. Сказал — от простуды первейшее средство.

Я приподнялся на локте и взял чашку.

— Спасибо, Ефим. Живой, стало быть?

— Живой, вашесяс-во! Благодаря вам, — парень шмыгнул носом и потупился. — Я тут это… Ежели чего надо будет — вы только скажите. Я мигом. Воды принесут, или чаю, или там… Чего прикажут.

— Пока — ничего. И, Ефимка… — я отхлебнул обжигающий, сладкий, пряный глоток. — Больше не падай.

— Никак нет, вашесяс-во! — он вытянулся, как на просмотру, хлопнув босыми пятками. — Разрешите идти?

— Иди.

Ефимка исчез за парусиной. А я откинулся в гамаке, грея руки о кружку и размышляя: вот, значит, как это работает в девятнадцатом веке. Спас человека — получил человека. Должника. На всю жизнь. Такие связи здесь крепче контрактов, надежней расписок, вернее нотариальных печатей. Ефимка теперь мой. Не по праву — по совести.

А свой человек в матросском кубрике — это глаза, уши и ноги там, куда графу соваться не пристало.

На следующий день, почувствовав себя заметно лучше, я решил прогуляться по палубе.

Но не успел я выйти из кубрика, и тут сквозь доски переборок до меня донесся новый, тревожный звук. Ритмичный, тяжелый лязг металла о металл. Скрип дерева. Плеск воды. И отборный, многоэтажный мат, в котором угадывались командные интонации Ратманова. Оглянулся и увидел, что на шкафуте — пространстве между фок и грот-мачтами — происходит нечто странное.

Чертовски странное!

Глава 9

Под удивленными взглядами коровы и квохтанье кур матросы с перекошенными от натуги лицами остервенело налегали на рычаги двух трюмных помп. С хрипом раскачивались вверх-вниз здоровые коромысла. Из патрубков хлестала чёрная вонючая жижа и с шумом летела за борт.

Не успел я спросить, что за фигня творится, как и главного трюмного люка показались Крузенштерн и Ратманов. Нарядные мундиры перепачканы в какой-то слизи, Крузенштерн всклокоченный, красный и злой, Ратманов — просто злой.

— … И Лисянский имеет наглость утверждать, что этому корыту три года⁈ — бушевал старший лейтенант, брезгливо отряхивая рукав. — Да у нее пазы расходятся от балтийской зыби! Я пальцем ковырнул шпангоут — труха! А что в океане будет?

Крузенштерн болезненно поморщился, глядя на потоки воды, изрыгаемые помпами.

— Оставьте, Макар Иванович. По документам судно свежей постройки…

— К черту документы! — не унимался Ратманов. — Тонуть не документы будут, а мы с вами. Я вам Иван Федорович прямо скажу: господин капитан-лейтенант Лисянский нам знатно удружил. Себе, небось, купил что получше, а нам подсунул барахло. Бьюсь об заклад, сейчас на его «Неве» в льялах* и дюйма воды нет! А нам это решето, б$@ь, плавучее, подсуропил! Как мы на этой лохани кругом света пойдем?

— Довольно, лейтенант! — жестко оборвал его Крузенштерн, хоть в глазах его читалось то же самое грызущее сомнение. — Лисянский мой друг и честный офицер. Прикажите усилить вахту на помпах.

Ратманов мрачно козырнул. В глазах — тяжелая, свинцовая злость.

Я перехватил пробегающего мимо лейтенанта Левенштерна.

— Господа, стесняюсь спросить, — я кивнул на изрыгающие воду помпы. — Вроде только из дома вышли, Кронштадт едва за горизонтом скрылся, а мы уже тонем?

Левенштерн сморщился (отчего еще больше стал похож на сенбернара, разве что бочонка с коньяком на шее не хватает), нервно оглянулся на капитана.

— В трюме вода, граф. И прибывает. Даже на этой легкой балтийской волне корабль течет, как старое корыто! А если в океане задует настоящий шторм? Доски расшатает, придется качать воду круглосуточно, чтобы не пойти на дно. Иван Федорович в ярости!

— И что может быть причиной?

Лейтенант потупил глаза долу.

— Не могу знать, граф. Некачественная конопатка. Сырой лес — в военное время, при спешке, такое бывает. А может, сухая гниль. Точно неизвестно-с.

Офицер убежал по своим делам, а я задумчиво прислонился к фальшборту. Дела-а-а.

Пока черная, зловонная жижа с хлюпаньем извергалась из трюма, заливая шпигаты, на шканцах нарисовались «кавалеры посольства». Князь Ухтомский, господа Козицкий и Соймонов изволили выйти подышать свежим воздухом.

Вовремя, ничего не скажешь.

Один из уставших матросов, поскользнувшись на склизкой палубе, неловко взмахнул ведром, и грязные брызги долетели до белоснежных панталон Ухтомского, заляпав заодно и его драгоценного пуделя.

— Каналья! Ослеп, мужичье⁈ — взвизгнул князь, со всего маху огрев матроса тростью по спине. Матрос сжался, но промолчал — отвечать благородному не по чину.

На шум мгновенно подскочил Ратманов.

— Извольте убрать руки от моей команды, сударь! — рявкнул старпом, загораживая матроса широкой грудью. — Люди на помпах стоят, корабль спасают!

— Ваше судно смердит, как выгребная яма, лейтенант! — капризно скривился Козицкий, обмахиваясь треуголкой. — И люди ваши смердят. Прикажите немедленно выдать нам три ведра пресной воды! Наши слуги должны вымыть собаку князя и отстирать панталоны!

Ратманов застыл, словно громом пораженный.

— Пресной воды⁈ На собаку⁈ Господа, мы ее по мерке выдаем, бережем до Копенгагена!

— Не дерзите, лейтенант, — вдруг раздался ледяной голос Резанова. Камергер, прямо в халате, выглянул из своей каюты. — Выделите господам воду. Эти юноши — цвет Империи, они не привыкли терпеть лишения из-за недосмотра флотских офицеров, купивших дырявое судно.

Как Ратманов сдержался — я вообще не понял. Я думал он сейчас лопнет от злости. Блин, если этих клоунов не убрать с корабля, однажды флотские просто перережут им глотки и выкинут за борт. И, честно говоря, я бы не стал их осуждать.

Не желая наблюдать за скандалом, я отошел к другому борту и тут встретил еще одного, еще незнакомого мне пассажира. Выглядел он необычно: вроде бы в сюртуке хорошего сукна, но фасон какой-то не дворянский, мешковатый. Наполовину барин, наполовину купец. Ко всем прочему, этот кент носил широкую русую бороду лопатой и был бледен, как мой Архипыч в лучшие минуты морской болезни.