Когда шепот зовет бурю (СИ) - Добрый Владислав - Страница 3

Про младших он сказал:

— Вон к тем. Пока на болотах ямы роют — будут чёрную землю в мешки брать и по полям носить. Платят мало, работа трудная, ходить далеко теперь надо. Но им серебро не нужно. Главное — чтобы солнце грело, а так хоть живот набьют: миску похлёбки за мешок чёрной болотной земли всегда найдут.

Жизнь в Костяном Городе была странной. Днём тут всё бурлило: кто-то, кому повезло, кидал мешки с зерном или тканью на причалах караэнского канала, кто-то вил там же тросы, кто-то ходил далеко к горам, пропадая по нескольку дней, чтобы добыть дрова, кто-то нанимался в мастерские на подхват. Однажды, как рассказывали, один человек сходил к Дубу, помолился Великой Матери — и его приняли слугой в богатый дом. В это никто не верил, но к Дубу ходили почти все каждую неделю. Кроме тех, кто оставался и варил в огромном глиняном горшке похлёбку для всей общины. Так уж в Караэне принято, раз в неделю праздник. Бои и гуляния у Чудесного Дуба.

Караэн сам по себе был городом больших амбиций и маленьких секретов, но внутри Костяного Города люди жили почти как в деревне. Каждый знал, кто где спит. Каждый знал, чья дочь вот-вот станет мастером у портных. И кто скоро от кого понесёт. Каждый знал, кто уйдёт в бурлаки и вернётся с серебряной монетой… или не вернётся вовсе.

Ночью же Костяной Город превращался в сказку. Плохую сказку. Сильный ветер гулял в пустых полостях, и они отзывались мрачным гулом и шорохами от носимого ветром мусора, будто внутри кто-то крадется. Кто-то клялся, что видел светящиеся точки глубоко в костяных каналах — глаза. Над такими всегда смеялись. Ведь если над страхом достаточно хорошо смеяться, то он уже не может больше испугать.

Иногда на их «территории» появлялись студенты Университета. Наверное, искали новые проходы или путь вниз: все знали, что внизу есть большие древние пустоты. Обычно им просто рассказывали, куда они попали. Так, на словах, хотя студиозы и тыкали пальцами в свои странные, непонятно разрисованные листки. Студенты понимали, что заблудились, разворачивались и уходили. Костяной Город был слишком велик — даже с их картами, магическими лампами и глупой самоуверенностью.

А в остальное время семья просто жила, как живут все, кто пришёл в Караэн без гроша: работали, ели, слушали стон ветра по ночам и мечтали, что однажды у них будет дом, где стены прямые, а пол не похож на гигантский позвонок.

Но главное — у всех, кто селился в Костяном Городе, были планы. Не мечты — мечты здесь быстро выцветали. А планы, твёрдые, как лезвие тесака Ламбера.

Дочери начинали у портных. Работёнка скучная: нитки, узлы, бесконечно снующие челноки в станка, пальцы в мозолях. Но старшая уже прикидывала — если её возьмут к раскройщицам, будут платить не два ченти, а целых пять. Пять ченти — это уже копить можно, это уже шаг из Костяного Города в настоящий дом.

Она даже, когда никто не видел, говорила рисунку на стене, который решила принять за Великую Мать, ну, или кого-то из своих предков: «Я сниму себе место в настоящем доме. С окном».

Это было не желание, а просто озвучивание факта. Вроде: «завтра светило снова зальёт Караэн своими золотыми лучами и наступит день».

Средняя девочка мечтала о другом: она всё время смотрела на ярко одетых девушек у мастерских. Им платили больше. Особенно тем, кто умел улыбаться и спорить с заказчиком за цену так, чтобы тот тоже улыбался. Она сказала однажды женщине, стиравшей одежду каменщикам:

— Я стану мастером по украшениям. Меня в Караэне все узнают.

Над ней посмеялись. Но она только расправила плечи — так делают те, кто не отказывается от своего.

Младшая же просто хотела новую пару обуви. Потому что старая была уже мала, и спасало только то, что дерево всё время было влажное и разбухало. Но даже это было планом.

В Костяном Городе умели ставить цели в правильном масштабе.

Отец и старший сын, став бурлаками, тоже вели свои расчёты.

— Вот сходим рейсов пять, наберём пару сольдо… — Отец говорил это так, как будто уже видел перед собой монеты из серебра. — Купим угол в большом доме. Я ходил, смотрел — в большом доме, в Таэнском квартале. Этаж пятый. За ограду глянул, высота, ух! Как в дырку Великой Матери заглянул. Нормально. Очаг зато недалеко. И воду возят.

Сын кивал, хотя прекрасно знал: бурлаки редко держатся на ногах, чтобы дойти до мечты. Но в Костяном Городе надежда — это тоже валюта, и в ней нуждались не меньше, чем в еде и ченти.

Младшие братцы, которые копали землю возле будущих осушительных каналов, представляли, как однажды будут мастеровыми. На таких смотрят с уважением, таким дают хлеб и защиту.

Один мечтал стать плотником:

— Буду строить дома. И наш тоже.

Другой — что станет каменщиком. Как те, что работали с долгобородами:

— А я построю стену Караэна. Такую же, только больше.

Глава 2

Дорога к врагу

Балдгар находился в удобном проходе между цепочкой то ли обрывистых холмов, то ли низких гор, тянущихся от гор в середине Регентства через всё Луминаре к побережью. Я однажды обходил его и прошел путь по предгорьям, но я был в составе чисто конного отряда, и сам видел — по дорогам предгорья даже лошадям бывало трудно пройти, телегу уж точно не протащить. Поэтому Балдгар седлал единственный торговый сухопутный путь из Таэна и Юга Регентства в Долину Караэна, и я логично ожидал, что чем ближе мы к Балдгару, тем богаче будет местность. Как в Караэне: перекрёсток торговых путей, всё такое.

Но логика оказалась несколько иной. Чем ближе мы приближались к могучему замку, тем хуже становились деревушки. Одновременно исчезали и стены вокруг них. Домишки всё мельчали, пока не превратились в халупы, лишённые всякого подворья, стоящие рядом с клочками обрабатываемой земли.

«Всё украдено до нас», — ляпнул я, увидев окрестности Балдгара, и теперь это, похоже, стало унылым девизом моей армии.

Унылым — потому что последнее время всё идёт… да нормально идёт. Так, мелочи жизни. У меня вырезали ещё одну бранкотту. Надо отдать должное парням — тем, которые с оружием и в какой-никакой броне. Все же Караэнцы создали школу пехоты. С поправкой на местные условия. Люди в самой дешевой броне и с оружием в руках уже не были просто толпой. Они были толпой которая в общих чертах знала, что делать в сложных жизненных ситуациях. Воины новой бранкотты попали в засаду, но сумели отпинаться и организованно, смело и решительно убежать в ближайшее поселение со стеной, потеряв всего человек двадцать, большую часть копий и все щиты. А вот обоз, да… вырезали почти весь. Подобная гнусная жестокость объяснялась просто — среди нападавших было много неблагородных. Даже маркитанток затыкали сразу копьями, не став тыкать ничем другим.

Некоторым обозничим выпускали кишки и разматывали по грязи, некоторым отрезали всё выступающее.

С другой стороны, действительно основательное зверство требует времени. И напавшие сильно завозились — почти до вечера. В общем, весть о том, что пехтурню режут, прошлась по долине, и шустрящие в округе конные копья — те, кто вроде как за меня, — отвлеклись от дел насущных. А именно: от грабежа, но без таких уж зверств. И сосредоточились неподалёку от обоза. Тем более, что большая часть обоза была их собственностью. Там же случился отряд Роннель. И, на правах Великой Семьи, они возглавили атаку.

Как говорят, перед этим рыцари Роннель собрались отдельно, написали на бумаге заклинания, что отводят магию, раздали, сволочи такие, только своим — и повели всех в атаку.

Я в это не верил. Нет, в то, что Роннель может что-то такое написать, что даже вода перед ними расступится — да, верил. Сам видел. Вот только дело в том, что Роннель не прислал с моим войском никого из своих. Их предводителем был лошадиномордый северянин с жутким акцентом, хотя мне было диковато видеть на нём цельную кирасу и нормальный, сложной формы шлем с забралом вместо их брони из небольших железных пластин поверх кольчуги и ведрообразного шлема. От Роннель в нём был только плащ: грязно-красный, изображающий пурпур, и жёлтые нитки, изображающие золото, которыми была вышита змея, кусающая хвост.