Сорок третий 4 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 21

— До чего именно? До официальной помолвки?

— Да.

— Быстро.

— Не быстро. Слегка поздно.

Она чуть наклонила голову с вопросом на лице.

— Потому что стало слишком много слухов?

— Не только. Потому что он стал заметной фигурой на уровне, где мужчину начинают ломать не только пулями. Через карьеру, славу, женщин. Через полезные знакомства и общество в целом. И всё это одновременно. И если связка между вами всё равно уже читается, то лучше придать ей форму раньше, чем кто-нибудь посторонний попробует использовать бесформенность.

Альда молчала несколько секунд.

Потом сказала спокойно:

— Да я-то как раз за.

Герцог внимательно посмотрел на дочь.

— Ты говоришь это как деловой человек.

— А как ещё мне это говорить? — спросила она. — Я люблю его. Он сносит мне выдержку одним своим запахом. Это ты и так знаешь. Но даже если убрать любовь в сторону, ты прав. Сейчас неопределённость вокруг нас опаснее ясности и не только для меня но и для него тоже.

— Хорошо.

— Но, — добавила она, — есть вторая часть проблемы и, судя по твоему лицу, тебе она нравится ещё меньше.

Герцог устало вздохнул.

— Да. Есть.

Он не любил такие темы не из ханжества, а из инженерного склада ума. Люди часто считают старых аристократов либо развратниками, либо моралистами. На деле самые умные из них всегда были прежде всего технологами реальности. Не «хорошо» и не «плохо» а работает или не работает. Удерживает конструкцию или ломает.

— Он слишком заметен, — сказал герцог. — Молод, силен, с наградами и уже почти неприличной плотностью славы на единицу возраста. И, что хуже всего, теперь ещё и с доступом туда, куда обычные люди даже не мечтают забраться. Вокруг него сейчас начнут крутиться вдесятеро больше. Не потому, что захотят затащить его в постель, хотя и это тоже. А потому, что мужчина такого типа — идеальная точка входа в элитарную страту. Через восхищение, жалость, голод по простому человеческому теплу, постель без обязательств после недель, где одни только допросы, кровь и бумаги.

Альда слушала не перебивая.

— Продолжай, — сказала она.

— Если этого не учитывать, однажды рядом с ним окажется кто-нибудь очень красивая, очень удобная и совершенно неслучайная. И тогда нам всем станет хуже. Поэтому я думаю о решении, которое тебя может не обрадовать, но которое всё же лучше большинства альтернатив.

— Контролируемая любовница, — произнесла Альда без выражения.

Герцог поднял бровь.

— Я рад, что ты умеешь сокращать длинные формулировки.

Она помолчала, и спросила:

— Ты это говоришь, как отец или как глава дома?

— Как человек, который слишком давно видит, как гнутся мужчины под нагрузкой и как их ломают женщины.

— Ужасно звучит.

— Жизнь вообще редко звучит красиво, если её формулируют честно.

Альда медленно провела пальцем по подлокотнику кресла.

— И кого ты видишь в этой роли? Одну из тех, кто умеет улыбаться, не задавать вопросов и при необходимости перерезать горло? Или наоборот — кого-нибудь простого, с хорошим телом и минимальным мозгом?

— Ни то, ни другое, — сухо сказал герцог. — И именно поэтому я пока не выбрал никого.

На этот раз она посмотрела на него уже с интересом.

— То есть ты понимаешь, что подсовывать Ардору красивую дуру — это оскорбление, а красивую профессионалку с задачей — почти покушение?

— Разумеется. Я же не идиот.

— Хорошо. Уже радует. Но ты знаешь это в общих чертах. А я скажу точнее. Если сроки помолвки действительно сокращаются, я собираюсь быть рядом достаточно близко, чтобы у него не образовывалось чувство, будто нормальная жизнь у него существует только где-то за пределами службы и не со мной. И я конечно не собираюсь держать его на голодном пайке из приличий и церемоний, а потом удивляться, что его кто-то грамотно утешил.

Герцог медленно кивнул.

— Вот это уже разумно.

— И ещё, — продолжила Альда. — Если уж мы теоретически говорим о любовнице, то она должна подчиняться не тебе.

— Даже так?

— Именно так. Потому что иначе это будет не решение проблемы, а скрытая форма твоего контроля над моим мужчиной. А этого я не приму.

Герцог некоторое время смотрел на дочь молча.

И впервые за весь разговор у него мелькнуло то редкое чувство, которое отец почти никогда не признаёт вслух: гордость с примесью лёгкой опаски. Потому что перед ним сидела уже не просто любимая дочь, а человек, с которым надо договариваться как с равным игроком.

— Допустим, — произнёс он наконец. — Если гипотетически, только гипотетически…

— Конечно, папа. Все самые неприятные семейные разговоры всегда гипотетические.

— Так вот. Если такая фигура когда-нибудь понадобится, то она должна быть лояльна тебе. Не дому в целом. Не службе безопасности. Не мне, а тебе. И не вмешиваться в политику, дела и решения. Только личная разгрузка и только в том случае, если ты сама сочтёшь это необходимым.

Альда усмехнулась.

— Звучит так, будто ты уже почти смирился.

— Я смирюсь с чем угодно, что сохранит и упрочит конструкцию.

— Даже если конструкция будет иногда спать не только в моей постели?

Герцог вздохнул.

— Я старый промышленник, Альда. Я давно не путаю любовь, верность, безопасность и право собственности. Это четыре разных механизма. Иногда их удаётся собрать в одну машину. Иногда нет. Главное, чтобы из-за неправильной сборки не произошёл взрыв. А твой мужчина — это настоящая бомба сверхкрупного калибра.

Она встала, обошла стол и остановилась рядом.

— Тогда и я скажу честно, — тихо произнесла Альда. — Мне практически наплевать кого и как он станет трахать. Но я достаточно умна, чтобы понимать, что рядом может оказаться человек чужой и от чужих. Поэтому пока, мы сокращаем сроки до помолвки рядом будет та, кому я доверяю, и кто умрёт за моего мужчину и наших детей. И уж точно это не будет какая-нибудь охреневшая красавица, решившая, что её пригласили войти в дом через спальню.

Герцог очень медленно поднялся.

— Иногда, дочь моя, ты говоришь так, что мне хочется немедленно отдать тебе половину совета директоров.

— Только половину?

— Вторую половину я пока берегу для тех дней, когда ты окончательно перестанешь убивать идиотов на месте.

Альда улыбнулась уже по-настоящему.

— Когда-нибудь…

Он подошёл, коротко коснулся её плеча.

— Тогда действуем так. Я начинаю мягко двигать вопрос о сокращении сроков. Без шума. Без давления на него. Через форму, а не через цепь на шее. Ты — приближаешься настолько, насколько это вообще возможно без истерик и глупой ревности и вводишь в его окружение своего человека. И запомни главное.

— Какое?

— Ардор нужен королевству не только как твой мужчина. Он нужен ещё и как очень редкий инструмент. А редкие инструменты ломаются чаще не от грубой силы, а от неправильного обращения.

Альда подняла на него спокойный взгляд.

— Я знаю. Именно поэтому и не собираюсь обращаться с ним как с вещью.

Герцог кивнул.

И впервые за весь вечер почувствовал, что, возможно, ситуация не так уж плоха.

Да, впереди было много грязи.

Да, вокруг Ардора уже начали работать и будут работать ещё сильнее.

Да, его дочь шла в связь с мужчиной, вокруг которого скоро станет столько крови, власти и интриг, что любой осторожный отец предпочёл бы видеть на его месте тихого, удобного, скучного наследника какого-нибудь графства.

Но тихие, удобные и скучные мужчины не способны пройти сквозь огонь и провести сквозь него людей. А сейчас, похоже, стране требовались именно такие. И в армии, и в Канцелярии, и, возможно, в его собственной семье.

Баллария уже успела крепко вложиться в игру деньгами, старыми складами, техникой и расчётом на то, что Шардал увязнет в пограничной грязи, пока через Гиллар пойдут нужные потоки и откроется окно для большой политической комбинации. Но самое чувствительное, что балдарийцы вложилдись людьми особого типа которых всегда не хватает. И вся организация внутри Шардала рухнула, верхние фигуры обеспечивавшие прикрытие сети и сотни агентов арестованы, а балларийское участие начало проступать уже не как «слухи», а как очень неприятная цепочка фактов. При этом сам Этрос Ангис в тексте уже показывался человеком, который внешне держит форму, но раздражение у него всегда звучит громче, чем требует этикет.