Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! (СИ) - Рид Алекса - Страница 2

Я прикоснулась ладонью к холодному стеклу. А потом медленно, очень медленно, позволила себе то, в чём отказывала все эти три года. Позволила себе пожалеть. Себя. Ту глупую, доверчивую девушку, которая поверила в сказку. И ту полную, нелюбимую женщину, которой предстояло теперь выживать.

Слёз не было. Только странная, натянутая тишина внутри. И где-то в самой глубине, под слоями страха и унижения, шевельнулось нечто твёрдое, несгибаемое, чему даже имени не было.

В кармане платья лежала закладка — вырезка из газеты. «Требуется секретарь с безупречным знанием этикета и каллиграфии. В штаб генерала Рихарда Вальтера. Трезвый ум, стрессоустойчивость, готовность к разъездам. Кандидатам с семейными обязательствами не беспокоиться».

Я достала смятый листок и разгладила его пальцами. Генерал-дракон. Говорили, он суров, властен и не терпит неудачников.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном оконном стекле — на пышные формы, на упрямый подбородок, на глаза, в которых наконец-то появился огонь.

«Комнатушка на окраине», — эхом отозвалось в памяти.

Я повернулась от окна и направилась к своему туалетному столику. Не за вещами. За последними остатками своих драгоценностей, спрятанными в потайном ящике. Их хватит на приличное платье для собеседования и на извозчика до военного квартала.

Утро кончилось. Начинался день.

Глава 2

«Больше он мне не понадобится»

Карета тряслась по брусчатке, увозя меня прочь от холма, от особняка, от всего, что три года притворялось моей жизнью. Энзо даже не вышел на порог проводить. Ни слуги, ни дворецкий. Я уезжала так же тихо и незначительно, как и появилась в этих стенах. Призраком, о котором скоро забудут… Ну и плевать!

В сумочке, прижатой к боку, лежал скромный кошель с драгоценностями матери — всем, что я сумела тайком уберечь от «общего» состояния. И в кармане платья, прямо у сердца, хрустела та самая вырезка из газеты. Она грела сильнее, чем плед на коленях.

Я смотрела в запотевшее окно. Город, который из окна спальни Крешенци казался игрушечным, теперь обступал меня со всех сторон. Высоченные шпили драконьих храмов соседствовали с дымящими трубами заводов, экипажи с грохотом разъезжались на перекрёстках. И снег. Он шёл с утра, и теперь всё было присыпано тонким, искрящимся на зимнем солнце слоем. Серебристая пыль поверх грязи и величия. Красиво. И как-то… честно.

Работать. Мысль была и пугающей, и опьяняющей. Я давно не работала. Когда-то, до замужества, я была одним из младших секретарей при королевской канцелярии. Любила эту работу: чёткий порядок документов, красоту каллиграфии, тихий гул государственного механизма.

Энзо заставил меня уйти сразу после свадьбы. «Жена Крешенци не марает пальцы чернилами и не сидит на жалованье, как прислуга. Твоя работа теперь — я. Мой комфорт, моя репутация». Я тогда послушалась. А как иначе? Мечтала быть хорошей женой.

От этой мысли теперь стало муторно и противно. Я отвернулась от окна, сделав глубокий вдох. Воздух в карете пахнет кожей, снегом и свободой.

— Старый Порт, сударыня, вы сказали? — окликнул меня кучер, обернувшись к окошку. В его голосе сквозила лёгкая снисходительность. Он, конечно, знал адрес. И, конечно, понимал, что женщина, которую везут из элитного квартала в трущобы в одиночестве, с одним чемоданчиком, — это пария.

— Да. Бергенштрассе, 14.

Он что-то буркнул себе под нос и щёлкнул лошадей. Дальше поехали молча.

Бергенштрассе оказалась узкой, тёмной улочкой, где снег уже не серебрился, а серым кашеобразным месивом лепился к стенам и мостовой. Дом № 14 был именно таким, как я и представляла: вытянутый, в три этажа, из почерневшего от времени и копоти камня. Окна смотрели тусклыми, слепыми глазами. Я распрощалась с извозчиком, лишь бы он поскорее уехал и не видел моего унижения.

Дверь поддалась с скрипом. Внутри пахло капустой, сыростью и табаком. За прилавком у лестницы сидела женщина. Пожилая, в грязноватом чепце, с лицом, на котором жизненные невзгоды вывели постоянную гримасу недовольства.

— Вы кто? — буркнула она, даже не отрываясь от вязания.

— Элиза. Элиза… — я на секунду запнулась. Моя фамилия больше не Крешенци. И моя девичья… её я с гордостью не носила.

— Мне здесь снята комната.

Хозяйка — миссис Гросс, как я позже узнала — оценивающе подняла на меня глаза. Взгляд скользнул по хорошему, пусть и немодному, платью, по моей фигуре.

— А, это вы. Жена того щедрого дракона, — она фыркнула.

— Комната оплачена на три месяца. Не деньём больше. Если захотите остаться — платите вперед. Он сказал, дольше содержать вас не намерен.

Её грубость была как удар тряпкой по лицу, но он не оскорбил. Я кивнула.

— Я понимаю. Где моя комната?

Миссис Гросс молча протянула ключ с жестяным номерным брелком. «27».

— Второй этаж. Налево. По номеру найдёте.

Больше она со мной разговаривать не желала. Я взяла ключ. Холодный, шершавый металл в ладони казался самым честным, что у меня было за последние годы.

Лестница скрипела. Стены были покрыты потёртыми, когда-то, возможно, яркими обоями. Где-то за дверями слышались крики детей, звук гармоники, ссора. Жизнь. Густая, бедная, неопрятная, но настоящая.

Дверь с цифрой «27» поддалась не сразу. Я с силой повернула ключ и толкнула плечом.

Комната. Моя комната.

Она была крошечной. Узкая железная кровать с тощим матрасом и не первой свежести серым бельём. Стол под окном, на котором остались следы от чьего-то стакана.

Кривое зеркало в простой раме на стене. И холод. Леденящий, проникающий сквозь щели в раме холод. Из окна, выходящего на задний двор и ещё более мрачные стены, дул тонкий, злой ветерок.

И я улыбнулась. Широкая, искренняя, почти детская улыбка растянула мои губы.

Она была моей. Полностью. Ничьей больше. Никто не войдёт сюда без моего разрешения. Никто не посмотрит на эти стены с презрением. Никто не будет диктовать, как тут должно быть.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к окну и плотнее прикрыла створку, заткнув дырку в раме плотком из сумочки. Потом обернулась и окинула взглядом своё царство.

Свобода пахла пылью, промозглым холодом и плесенью. И она была восхитительна.

Потом я подошла к зеркалу. В его мутной поверхности отразилась женщина с растрёпанными от дороги волосами, с горящими глазами и неестественно узкой, перетянутой талией. Последний доспех старой жизни.

Я медленно, не торопясь, стала расстёгивать крючки и шнуровку сзади. Каждый освобождённый крючок — лёгкий вздох. Каждый ослабленный виток шнурка — приток крови, покалывание в онемевшей коже. Наконец, я стянула с себя этот жёсткий каркас, этот «бархатный кандал», и швырнула его на кровать.

Он лежал там, уродливый и пустой, как сброшенная кожа.

Я взяла его, открыла крышку старого, ржавого мусорного ведра у двери и бросила корсет внутрь. Он глухо шлёпнулся на дно.

Больше он мне не понадобится. Никогда.

Я выпрямилась, вдохнула полной, наконец-то свободной грудью холодный воздух СВОЕЙ комнаты и подошла к столу. Завтра — собеседование. Генерал Рихард Вальтер. А сегодня… сегодня мне нужно было привыкнуть к тому, как звучит моё собственное дыхание в тишине. Моей тишине. Моей комнате. Моей жизни, которая только начиналась.

Глава 3

«Фрейлейн»

Утро врезалось в сознание лезвием мороза, пробивавшегося сквозь щели в раме. Я проснулась не от солнца — в комнатушке его было не больше, чем надежды у старой девы, а от пронзительного холода и адреналина, уже бьющего в виски. Сегодня.

Сегодня могло измениться всё.

Вчера, едва освоившись, я отправилась в единственную солидную лавку в Старом Порту и, сжав сердце, обменяла пару брошей и серьги матери на скромную, но реальную сумму.

Деньги пахли не духами и не пудрой, а медью, потом и решимостью. На весомую сумму я купила платье. Простое, тёмно-серое шерстяное, строгого покроя, с высоким воротником и длинными рукавами. Ни кружев, ни бантов. Одежда для дела, а не для показа.