Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! (СИ) - Рид Алекса - Страница 79

Слёзы текли по моим щекам, и я не могла их остановить — да и чёрт с ними!

— Рихард, — начала я, и голос мой дрожал, но внутри вдруг появилась странная, незнакомая сила, которая помогла мне говорить чётко и твёрдо.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь быть тебе женой, подругой, опорой. Я клянусь, что никогда не предам тебя и не воспользуюсь твоей слабостью. И я клянусь, что наш дом всегда будет полон тепла и света, что бы ни случилось за его стенами.

Священник улыбнулся — широко, по-отечески.

— Обменяйтесь кольцами.

Мы надели друг другу простые серебряные кольца. Они блестели на солнце, и я смотрела на них и всё ещё не верила, что это происходит со мной. Что это моя рука, моё кольцо, мой муж.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал священник, и его голос разнёсся над морем, перекрывая шум прибоя. — Можете поцеловать невесту.

Рихард наклонился и поцеловал меня — нежно, долго, так, что у меня закружилась голова. А вокруг хлопали в ладоши, кто-то кричал, кто-то плакал, не скрывая слёз.

Фрида, стоявшая в первом ряду, утирала глаза.

— Ну чего ты? — Амель обнял её за плечи, и в его обычно бесстрастном голосе послышалась редкая теплота.

— А я старая, — всхлипнула она. — Дождалась! Я его пеленала, я его и контролировать буду.

Мы пошли в дом — праздновать. Стол был накрыт на крыльце — прямо под открытым небом, с видом на море, которое сегодня было необыкновенно спокойным и ласковым.

Энзо, когда все расселись и наполнили бокалы, вдруг поднялся. Он был бледен, и я заметила, как дрожат его пальцы, сжимающие ножку бокала.

— Я хочу сказать тост, — начал он. Все замолчали. — Я знаю, что многие из вас помнят, каким я был раньше. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Нытиком. Трусом. Высокомерным аристократом, который думал, что мир вертится вокруг его титула и его кошелька. Я был… никчёмным человеком. И не заслуживал того счастья, которое в итоге получил.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Но всё изменилось. — Он перевёл взгляд на меня, потом на Рихарда. — Благодаря Элизе, которая не сломалась под тяжестью моей глупости и жестокости. Благодаря Рихарду, который своим примером показал, что такое настоящая сила — не в деньгах, не в титуле, а в умении защищать тех, кто тебе дорог. И благодаря Сильвии, — его голос дрогнул, и он посмотрел на жену, — которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил, и которая каждый день доказывает мне, что даже из такого ничтожества можно вылепить человека.

Сильвия опустила глаза, но я заметила, как она сжала его руку.

— Сегодня, глядя на эту пару, — продолжил Энзо, — я понимаю, что любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая сила в этом мире. Сила, которая может изменить любого.

Он поднял бокал выше, и солнце, пробивающееся сквозь ветви старого дуба, заиграло в гранях хрусталя.

— За молодожёнов! За любовь! За то, чтобы их дом всегда был полон счастья, их сердца — тепла, а их путь — света. Горько!

— Горько! — поддержали все, и бокалы звонко столкнулись, рассыпая искры.

Энзо сел, и Сильвия, повернувшись к нему, поцеловала его в щёку. Я заметила, как он смутился.

— Молодец, — сказала она ему тихо, но я, сидевшая рядом, услышала. — Настоящий мужчина.

Потом говорили тосты Фрида, Амель, Катарина, Сильвия. Каждый был искренним, тёплым, полным любви и благодарности. И я чувствовала, как сердце переполняется до краёв — тем самым чувством, которое не описать словами, можно только прожить.

Когда солнце начало садиться, окрашивая море в золотисто-розовые, почти сказочные тона, гости постепенно разошлись: Сильвия и Энзо ушли гулять по берегу, Катарина помогала Фриде мыть посуду, Амель курил трубку у крыльца, глядя на закат.

Мы остались вдвоём.

Стояли на краю обрыва, смотрели на бесконечную водную гладь и молчали.

— Ты счастлива? — спросил Рихард, обнимая меня за плечи и притягивая к себе.

— Очень, — ответила я, прижимаясь к нему и чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань платья. — До головокружения. А ты?

— Я? — он поцеловал меня в макушку, и я услышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — Я счастлив, как никогда в жизни. И я даже не знаю, заслужил ли я это счастье.

— Заслужил, — твёрдо сказала я. — Ты заслужил его больше, чем кто-либо.

— Знаешь, — сказала я, глядя на море, которое у горизонта сливалось с небом в одну золотую полосу, — я никогда не думала, что буду так счастлива. После всего, что случилось… после Энзо, после всех этих страхов и потерь… я боялась, что счастье — это не для меня. Что я наказана.

— Не думай о прошлом, — он повернул меня к себе, заглядывая в глаза. — Оно ушло. Его не вернуть. Думай о будущем. О нашем ребёнке, который скоро родится. О доме, который мы достроим. О старости, которую мы встретим вместе — здесь, у моря, в креслах-качалках, под тёплым пледом.

— Ты всё распланировал? — усмехнулась я, вытирая непрошеные слёзы.

— До мельчайших подробностей, — серьёзно ответил он. — Я же генерал. Планирование — моё второе имя. Если хочешь, могу показать стратегическую карту нашего будущего на десять лет вперёд.

— Покажи лучше на пятьдесят, — рассмеялась я.

— Пятьдесят — это уже тактика, — отмахнулся он. — Но я работаю над этим.

— А что насчёт имени? — спросила я, положив ладонь на живот. — Мы так и не решили окончательно.

— Если мальчик — Фридрих, в честь деда, — сказал он, и его голос стал тише, почти благоговейным. — Он был хорошим человеком. Честным. Справедливым. Я хочу, чтобы наш сын пошёл в него.

— А если девочка?

— Мария, — он улыбнулся. Я кивнула, чувствуя, как снова подступают слёзы.

— Договорились, — прошептала я. — Фридрих или Мария.

— Или Фридрих и Мария, — добавил он, хитро прищурившись. — Вдруг близнецы.

— Не пугай меня, — я шлёпнула его по груди. — Я ещё к одному не готова, а ты про двух.

— А к двум? — он приподнял бровь, изображая серьёзную озабоченность. — Это вопрос национальной безопасности, знаешь ли. Нужно увеличивать популяцию.

— Рихард!

Он рассмеялся — громко, заразительно, от души, и я невольно рассмеялась вместе с ним, чувствуя, как всё напряжение, все страхи и тревоги последних месяцев растворяются в этом смехе, улетают в море, исчезают за горизонтом.

— Пойдём в дом, — сказал Рихард, когда начало темнеть — Нас ждут. Фрида, наверное, уже заждалась, чтобы уложить нас спать по правильному расписанию.

— Подожди, — я остановила его. — Ещё минуту. Дай мне запомнить этот момент.

Мы стояли, обнявшись, слушая, как шумит море, как кричат чайки, как где-то вдалеке смеются наши близкие.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— И я тебя. Больше жизни — ответил он.

Мы пошли в дом, где нас ждали тепло, свет и наши близкие. А за окнами всё так же шумело море — вечное, спокойное, ласковое.

Эпилог

Я сидела на крыльце нашего дома, привалившись спиной к выбеленной стене, и смотрела на берег. Там, у самой кромки прибоя, Рихард играл с Марией. Она смеялась — звонко, заливисто, на весь пляж, — и бегала от него, поднимая брызги, а он, большой, серьёзный генерал, который когда-то внушал страх целым армиям, изображал страшного дракона и рычал так громко, что чайки взлетали с утёсов.

— Догоняй, папа! Догоняй! — кричала Мария, и её тёмные кудри, выбившиеся из кос, развевались по ветру.

— Ах ты, маленькая хулиганка! — рычал Рихард, делая вид, что спотыкается. — Вот я тебя сейчас поймаю и утащу в логово!

— А у тебя нет логова! — хохотала она, уворачиваясь от его рук. — Мама сказала, что драконы живут только в сказках!

— Мама не права! — он наконец схватил её и подбросил в воздух, отчего её визг разнёсся над морем. — Я самый настоящий дракон! И я тебя съем!

— Не съешь! Я невкусная! — она обняла его за шею и повисла, как маленькая обезьянка.