Завтрак для чемпионов - Воннегут-мл Курт - Страница 14

– Да вы не волнуйтесь, – сказал Траут.

– А мой брат еще хуже делает, – сказал водитель. – Он работает на заводе, где вырабатывают всякие химикалии, чтобы убивать деревья и посевы во Вьетнаме.

Вьетнамом называлась такая страна, где Америка старалась отучить людей от коммунизма путем сбрасывания на них всякой пакости с самолетов. Те химикалии, о которых говорил водитель, должны были изничтожить листву на деревьях, чтобы коммунистам некуда было прятаться от самолетов.

– Вы только не волнуйтесь, – сказал Траут.

– А в конце концов, и брат мой самоубивается, – сказал водитель. – Вообще так выходит, что какую бы работу ни делал американец, все ведет к самоубийству.

– Правильно подмечено, – сказал Траут.

– Не понимаю, всерьез вы говорите или нет, – сказал водитель.

– Я и сам не пойму, пока не установлю, серьезная штука жизнь или нет, – сказал Траут. – Знаю, что жить опасно и что жизнь тебя здорово может прижать. Но это еще не значит, что она вещь серьезная…

Конечно, после того как Траут стал знаменитостью, самой большой тайной для всех так и остался вопрос – шутит он или нет. Одному особенно настырному типу Траут сказал, что, когда он шутит, он всегда втайне скрещивает пальцы[5].

– И прошу вас заметить, – добавил Траут, – что, давая вам эту ценнейшую информацию, я скрестил пальцы.

И так далее…

Чем-то он людей ужасно раздражал. Через час-другой и водителю надоело с ним разговаривать. Траут воспользовался этим его молчанием и стал сочинять рассказ против охраны природы. Он его назвал «Гильгонго».

В «Гильгонго» описывалась некая планета, очень несимпатичная, потому что там шло непрестанное размножение.

Рассказ начинался с большого банкета в честь человека, который совершенно истребил породу прелестных маленьких медвежат – панда. Он посвятил этому всю свою жизнь. Для банкета был заказан специальный сервиз, и гостям разрешалось уносить тарелки с собой на память. На каждой тарелке красовалось изображение медвежонка-панды и дата банкета. Под картинкой стояло слово

Гильгонго!!!

На языке планеты это слово означало: «Истреблен!»

Люди радовались, что медвежата уже «гильгонго», потому что на этой планете и так было слишком много разных видов и почти каждый час появлялись все новые и новые разновидности. Совершенно невозможно было привыкнуть к невероятному разнообразию животных и растений, кишмя кишевших вокруг.

Люди всеми способами старались сократить количество новых существ, чтобы жизнь стала более уравновешенной. Но сладить с творчеством природы им было не под силу. В конце концов планета задохнулась под живым пластом в сто футов толщиной. Пласт этот состоял из скалистых голубей, и орлов, и орланов с Бермудских островов, и серых журавлей[6].

– Хорошо хоть, что у нас тут оливки, – сказал водитель.

– Как? – спросил Траут.

– Могли бы везти и чего похуже…

– Верно, – сказал Траут. Он совершенно забыл, что главной их целью было доставить семьдесят восемь тысяч фунтов оливок в Талсу, штат Оклахома.

Водитель поговорил о политике.

Траут никогда не мог отличить одного политикана от другого. Все они казались ему одинаковыми восторженными обезьянами.

Как-то он написал рассказик про такого оптимиста-шимпанзе, который стал президентом Соединенных Штатов. Траут назвал этот рассказ «Слава Вождю!».

Шимпанзе носил короткую синюю курточку с медными пуговками, причем к боковому кармашку была пришита печать президента США. Выглядела эта курточка так:

Где бы шимпанзе ни появлялся, оркестр играл гимн «Слава Вождю!». Шимпанзе обожал этот гимн. Он даже подпрыгивал на месте вверх и вниз, вверх и вниз.

Грузовик остановился у закусочной. Вот что было написано на вывеске этой закусочной:

И они стали есть.

Траут увидел слабоумного, который тоже ел. Этот слабоумный белый мужчина находился под наблюдением белой сиделки. Говорить слабоумный не мог, и ел он с трудом. Сиделка привязала ему на шею слюнявчик.

Но аппетит у этого больного был потрясающий. Траут смотрел, как он набивает рот вафлями, свиной колбасой и запивает апельсиновым соком и молоком. Траут поражался, до чего этот слабоумный похож на большое животное. Изумляло и то, с каким восторгом этот идиот подтапливал себя калориями, которые должны были продлить его жизнь еще на целый день.

Траут так и подумал: «Накапливает топливо еще на день».

– Извините, – сказал водитель, – пройдусь насчет лужицы.

– Там, откуда я родом, – сказал Траут, – «лужицами» называют зеркала.

– В жизни не слыхал такого, – сказал водитель и повторил: – Лужицы. – Он ткнул пальцем в зеркало на автомате для сигарет: – Вы это зовете «лужицей»?

– А вам не кажется, что похоже? – спросил Траут.

– Нет, – сказал водитель. – Откуда, говорите, вы родом?

– Родился на Бермудских островах, – сказал Траут.

Через неделю водитель рассказал своей жене, что на Бермудских островах зеркала зовут «лужицами». Жена рассказывала об этом всем своим знакомым.

Когда Траут с водителем возвращались к грузовику, Траут впервые как следует, целиком рассмотрел это средство передвижения издали. На боковине грузовика огромными оранжевыми буквами, в восемь футов высотой, было написано название. Вот оно:

Траут подумал: интересно, что при виде этой надписи подумает ребенок, который только еще учится читать? Ребенок решит, что это – очень важная надпись, раз кто-то так расстарался, что написал ее этакими огромными буквами.

И тут Килгор Траут, как будто он сам ребенок, стоящий у обочины, прочел вслух надпись и на другом грузовике. Надпись была такая:

Глава одиннадцатая

Двейн Гувер проспал в новой гостинице «Отдых туриста» до десяти часов утра. Он прекрасно отдохнул. Он заказал Завтрак Номер Пять – при гостинице был отличный ресторан, который назывался «Ату его!». Прошлым вечером все гардины были задернуты. Теперь их раздвинули во всю ширь. И солнечный свет хлынул внутрь.

За соседним столом, в таком же одиночестве, сидел Сиприан Уквенде, нигериец из племени индаро. Он просматривал разнесенные по рубрикам объявления в одной из газет Мидлэнд-Сити «Горнист-обозреватель». Ему нужно было жилье подешевле. Пока он осваивался, главная окружная больница в Мидлэнд-Сити оплачивала его счета в гостинице, но в последнее время там что-то забеспокоились.

Ему нужна была еще и женщина или, скорее, целый гарем – пусть бы они ублажали своего повелителя. Его так и распирали страсти и гормоны. И он тосковал по своим родичам-индаро. Там, на родине, он мог перечислить поименно шестьсот родичей.

Лицо Уквенде было совершенно бесстрастно, когда он заказывал Завтрак Номер Три с тостами из пшеничного хлеба. Но под этой маской таился молодой парень, которого поедом ела тоска по дому и распаленная похоть.

Двейн Гувер сидел на расстоянии всего шести футов от Уквенде, уставившись в окно на забитую машинами и залитую солнцем автостраду. Он сознавал, где находится. Вот знакомый кювет, отделяющий стоянку при гостинице от автострады, – бетонный желоб, по которому инженеры пустили Сахарную речку. За ним – знакомый барьер из упругой стали, чтобы грузовые и легковые машины не сваливались в Сахарную речку. За ним проходили три знакомые полосы, по которым движение шло на запад, и дальше – знакомая разделительная полоса, поросшая травой. После нее шли три знакомые полосы на восток и потом – снова знакомый заградительный барьер из стали. Дальше был знакомый аэропорт имени покойного Вилла Фэйрчайлда, а еще дальше за ним – знакомые поля и луга.