Время, прости! - Тронина Татьяна - Страница 4

Дээндэшников снабжали свистком для привлечения постового милиционера, той самой красной повязкой на руку и удостоверением.

Многие становились дружинниками с искренним желанием служить обществу и поддерживать порядок. В фильме 1985 года «Самая обаятельная и привлекательная» у героини после участия в рейде дружины остается комичное и неприятное последствие – фингал под глазом.

Казалось, эта практика добровольного патрулирования улиц исчезла вместе с СССР… Но жизнь, как известно, движется по спирали. Спустя годы, в двадцать первом веке, добровольные народные дружины стали возрождаться в России.

…Словом, некоторые граждане сейчас не боялись оставлять ключи под ковриком. Ведь существовала еще так называемая соседская солидарность. Люди знали друг друга в лицо, знали распорядок дня соседей. Незнакомый человек, топчущийся у чужих дверей, вызывал подозрение и желание разобраться. Да и участковый милиционер, изучивший свой район и его обитателей как свои пять пальцев, регулярно обходил дворы, добавляя ощущение защищенности.

Разумеется, эта идиллия была хрупкой и царила не везде. Относительно безопасно оставить ключ под ковриком можно было в тихих спальных районах, в небольших городках с крепким сообществом соседей. А вот в центрах больших городов, у вокзалов, в общежитиях – риск был уже иным. Квартирные кражи там и в советское время случались. Но шанс быть обокраденным казался людям настолько малым, что удобство перевешивало. Зачем таскать ключ, если можно просто сунуть руку под коврик?

Да и сами воры в советское время не суетились, не лезли к простому служащему или пенсионерке. Они могли неделями, как тот самый Жорж Милославский, что высматривал зубного врача в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», изучать жертву, ее привычки, обстановку. И двери чаще не ломали топором, а вскрывали изящно – отмычкой.

Но и в советское время богатые люди боялись ограблений, существовали и те, кому было что терять, – вроде Шефа из «Бриллиантовой руки», квартиру которого защищала бронированная дверь со множеством хитроумных замков.

Все рухнет в девяностые. Хлынет волна преступности, исчезнут дворники-стражи, участковые потеряют связь с населением, дружинники канут в Лету. Люди станут чужими, и деревянные двери массово сменятся на железные. Никто уже не рискнет оставить ключ под ковриком.

А сейчас, в семидесятые, одинаковые ключи у жильцов – еще один символ эпохи. Стоит вспомнить момент в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1976 года), где герой своим ключом спокойно открывает дверь в чужую квартиру.

…Я выскочила на улицу, намереваясь бежать к первому подъезду (там жила Бабаня), но на дорожке возле дома наперерез мне бросилась тень. Овчарка! Да еще необычно крупная даже для своей породы. Издав грозный рык, она заставила меня остановиться и замереть.

– Молодец, Герда. Хорошо охраняешь, – услышала я знакомый голос. Это была Нина. Она подошла к овчарке, которая села напротив меня, преграждая дорогу, и одобрительно погладила собаку по холке. Я даже пошевелиться не могла: при малейшем моем движении Герда дергалась вперед и начинала тихо, но весьма недобро рычать.

– Серьезная собачка, – осторожно сказала я. – А где Мирон?

Мироном звали прежнего питомца Нины, пушистую маленькую дворнягу, больше напоминающую барашка – и видом, и своим забавным поведением.

– Мирона я в деревню родне отдала: толку от него никакого, – усмехнулась Нина. – Одна суета… Не собака, а недоразумение какое-то.

Свет от фонаря падал на Нину сверху вниз, меняя ее до неузнаваемости. Прическа у нее была новой, другой, «дамской» – свои волосы она теперь убирала в пышную высокую «халу». У Нины была странная фигура – красивые длинные стройные ноги и короткое широкое туловище без талии, мощные плечи. Кажется, я только сейчас заметила эти особенности ее фигуры, потому что Нина надела мини: из-под короткого плаща у нее выглядывала такая же короткая юбка.

Нина являлась когда-то моей одноклассницей и лучшей подругой долгие годы. Соответственно, она была сейчас и бывшей одноклассницей Лены-прошлой. Правда, я с помощью интриг и шантажа рассорила Лену с Ниной, осознанно разрушила их дружбу.

Потому что из опыта своей прошлой жизни я знала, что такая подруга, как Нина, – хуже заклятого врага.

– Ленка рассказывала, что вы с Артуром поженились? – вежливо спросила Нина и, не дожидаясь ответа, холодно продолжила: – Поздравляю.

Я кивнула, а Герда опять зарычала.

– Возьми собаку на поводок, – осторожно произнесла я.

– Зачем? – усмехнулась Нина. – Герда – умнейшая, она без команды ничего плохого не сделает. С ней я ничего теперь не боюсь, никакие угрозы мне не страшны.

Она явно намекала на наши прошлые с ней трения. Стоп… Неужели они с Леной-прошлой опять начали общаться? Все эти перемены мне очень не нравились.

– Мне надо пройти, – кротко произнесла я.

– Кто ж тебе не дает? – простодушно удивилась Нина. – Герда, за мной… – Она направилась во двор, овчарка послушно последовала за ней.

Я зашла в первый подъезд, поднялась на нужный этаж, открыла дверь своим ключом. Думала в этот момент только об одном – как не допустить Павла в свою комнату, где у меня среди книг прятался планшет, устройство из двадцать первого века.

Но оказалось, что Павел уже ушел.

Бабаня сообщила, что Павел только вещи ей помог донести. А в мою комнату она не стала его пускать.

– Ишь какой шустрый паренек, рвется куда не надо… – неодобрительно заметила Бабаня. – Стану я без тебя посторонних к твоим вещам подпускать…

– Спасибо! – обрадовалась я. – И в дальнейшем тоже никого ко мне в комнату не пускай.

– А то я не знаю, – усмехнулась она. – А глазищи у этого Павла так и зыркают… К тебе, поди, подход ищет. Ты Артура береги, он у тебя золото, а не муж. Жалеет тебя!

Бабаня всегда так говорила о семейной жизни: «Главное, чтоб муж жалел». В этом слове для нее заключалось все – и помощь, и поддержка, и забота.

Бабаня была родом из деревни. А в русских деревнях в давние времена глагол «жалеть» являлся синонимом слова «любить». Сейчас мы воспринимаем жалость как сострадание. Но раньше это было очень емкое слово, вмещавшее множество смыслов.

Я попрощалась с Бабаней, обещав, что приду еще завтра, подошью ей новое платье.

А когда я вышла из подъезда, то наткнулась на старика Усольцева. Он стоял на дорожке возле дома, опершись на трость, и с опаской наблюдал издалека за Ниной во дворе – она кидала Герде ветку, овчарка грозно лаяла, бежала за веткой и послушно приносила ее Нине.

Старик Усольцев выглядел напряженным, его взгляд был прикован к овчарке, а дрожащие пальцы судорожно сжимали ручку трости.

– Дим Димыч, что случилось? – испугалась я. – Вам нехорошо?

– Нет, Аленушка, ничего. Просто… собака. Овчарка. Немецкая овчарка.

– Вы боитесь собак? – спросила я.

– Как сказать… Не всех. Вот овчарок я опасаюсь, – неохотно признался старик.

– Да, серьезная порода… – согласилась я, наблюдая за Ниной и Гердой, мечущейся по двору.

– Мне овчарки прошлое напоминают. Я ведь в концлагере успел побывать. Военнопленным был. Этот лай… – Он опять вздрогнул, когда Герда в очередной раз грозно залаяла. – Этот лай у меня стоял тогда в ушах день и ночь. Он и во снах меня до сих пор преследует. Он до самого конца – у многих, кто в плену побывал.

– Овчарки охраняли концлагерь? – догадалась я.

– Ну да… – горько усмехнулся Усольцев. – Фашисты их сделали жестокими охранниками. Не всех, конечно, только агрессивных. – Он помолчал. – Эти псы были надсмотрщиками, они вынюхивали, искали сбежавших заключенных по лесам. Если за тобой пускали такую свору, то спасения не было.

– Какой ужас. Я даже представить это не могу, – вздрогнула я.

Усольцев продолжил, глядя в сторону, в пустоту:

– Самый страшный конец, самая жуткая казнь – это когда живого человека собаки рвут на части. Эти огромные звери, их лай, рык… Это не забывается. Никогда.