Дорогой Дуэйн, с любовью (ЛП) - Гордон Элиза - Страница 44

Бабушка по маминой линии не принимала особого участия в нашем детстве — она никогда не одобряла мамины эксцентричности или ее ужасный вкус в выборе мужей, и ей не нравилась идея называться «бабушкой Вильмой», поэтому, естественно, мы называли ее Злой Вильмой с Запада. (Не всегда в лицо). (прим.ред. отсылка ко книге «Удивительный волшебник страны Оз» К.Ф.Баумана, 1900)

Вильма превратилась из энергичного, хорошо зарекомендовавшего себя агента по недвижимости с ухоженными ногтями и пышной обесцвеченной стрижкой боб в болезненную, истощенную оболочку за считанные недели. Рак поджелудочной железы, который быстро дал метастазы, прямо на фоне ее отрицания того, что она действительно больна. Мы навещали ее в конце жизни, но мешок с костями, лежащий в кровати, не был той Злой Вильмой, которую я помню, когда она входила и выходила из нашего дома раз в год на принудительные праздники, ее подавляющий парфюм крал вкус индейки на День благодарения прямо с вашего языка.

Хоуи выглядит, как Злая Вильма. Тонкая, как бумага, кожа, ввалившиеся глаза, редкие седые волосы, сальные по бокам головы. Он постарел на сто лет с тех пор, как мы подобрали его с тротуара за средней школой той ночью. По крайней мере, кто-то хорошо его побрил.

С тех пор как это случилось, я навещала его каждый день, надеясь, что он просто проснется, подмигнет мне и даст еще один непрошеный жизненный совет или расскажет еще одну историю о своих преподавательских днях. Я надеялась, что каким-то образом мой голос вызовет что-то в его голове, что оттянет его от края пропасти — я закончила читать ему вслух «Дивный новый мир»; я рассказывала ему о продолжающихся кознях Олдос для развлечения (читайте: покалечить) Хоббса, в комплекте с фото доказательствами на моем телефоне, хотя глаза Хоуи почти полностью закрыты.

Но сегодня... сегодня я знаю, что никакое количество изящной литературы или интересных рассуждений о текущих межличностных отношениях между кошками и рыбами не заманит его обратно, где бы он ни был.

Ближе к вечеру медсестра Элисон приносит мне кофе. Когда она уходит на перерыв, она возвращается с сэндвичем с куриным салатом и бананом для меня.

— Я бы дала тебе одно из дополнительных блюд для пациентов, но даже я не такая злая, — сказала она.

И она сидит со мной, когда заканчивает смену в полночь. Сразу после 2:00 ночи мы наблюдаем, как Хоуи испускает последний вздох.

Элисон ненадолго оставляет меня, и я плачу по тысяче разных причин, в основном эгоистичных, но также и потому, что этот человек умер здесь, в этой комнате, практически в полном одиночестве, за исключением меня и Элисон. Ни детей, ни жены, ни друзей, ни коллег. Даже без любимой кошки.

Больничный персонал дает мне час побыть с Хоуи, но потом они должны заняться организацией. Вещами, которые не связаны с благими намерениями неродственных людей.

Я выхожу из его палаты, печаль окутывает мои плечи. Элисон все еще на посту медсестер.

— Спасибо, что подождала со мной, — говорю я, шмыгая носом.

— Я не думаю, что это правильно, когда люди умирают в одиночестве, — говорит она. — Было приятно, что ты была здесь ради него, Даниэла. Я так сожалею о твоей потере.

— Спасибо.

— Прежде чем уйдешь... — Она поворачивается и исчезает в закрытой комнате в центре поста. Она возвращается, держа в руках пластиковый пакет с надписью «ЛИЧНЫЕ ВЕЩИ ПАЦИЕНТА». — Мы просмотрели его, когда он впервые попал сюда, в поисках ближайших родственников. — Внутри металлическая коробка, которую мы с Марко вытащили из тележки Whole Foods Хоуи перед тем, как его увезла скорая. — Единственное, что мы нашли, кроме его фотографий, было письмо с подробной информацией для его адвоката. Я сделала копию для его медицинской карты — они позвонят адвокату утром, и оформят последние распоряжения мистера Нэша. Оригинал письма все еще в пакете на случай, если по какой-либо причине понадобится поговорить с адвокатом. Может быть, он знает семью, которую мы не смогли найти.

У Хоуи был адвокат? И документы? Как он мог себе это позволить? Может быть, со времен его преподавательской деятельности — должно быть, так.

Я беру пакет у Элисон, и она выходит из-за стойки, чтобы обнять меня.

— Было приятно познакомиться с тобой, Даниэла. Спасибо за то, что дружила с Говардом.

Я больше не могу говорить. Я измучена и убита горем, и просто хочу свернуться калачиком с этим сумасшедшим, теперь осиротевшим котенком и проспать целый год.

Когда сажусь на водительское сиденье своей машины, я достаю из сумки телефон и включаю его. В комнате Хоуи я выключила его из уважения — даже почти мертвый не хочет слышать постоянный цифровой сигнал о том, что чья-то жизнь рушится. Тревор не перестал меня преследовать. Жаклин регулярно пишет сообщения, чтобы узнать, как обстоят дела с работой агента Супермена, хотя технически я не должна с ней ни о чем говорить.

Тем не менее, есть два пропущенных сообщения от Марко.

Получил твое сообщение о Хоуи. Дай знать, как он.

И второе:

Полагаю, вечер прошел не очень хорошо. Скучал по тебе в спортзале. Увидимся завтра, если будешь готова. Берегись, Дени.

Конечно, это заставляет меня рыдать еще сильнее. К тому времени, как я возвращаюсь в свою квартиру, я вся в соплях и опухшая. Я все еще в своей рабочей одежде, так как ушла из офиса сразу в одиннадцать утра, как только мне позвонила Элисон. Старуха Джоан была недовольна моим уходом, учитывая тонкий лед, по которому я все еще ходила, но когда я сказала ей, что это ради Хоуи, на ее лице появилась мягкость, что было редкостью.

Я кладу пакет с фотографиями Хоуи на кухонный стол, переодеваюсь в пижаму и шаркаю на кухню, чтобы поставить чайник.

— Мррррр. — Я оборачиваюсь с пустой чашкой в руке и вижу, что Олдос сидит на столе, поверх пакета Хоуи, и ковыряется в пластике.

— Да, милая, похоже, ты застряла со мной. — Я убираю ее из пластикового пакета и достаю коробку. Открыв крышку, вытаскиваю стопку фотографий, письмо, о котором упоминала Элисон, другие маленькие сувениры на память, которые Хоуи счел нужным хранить здесь. Как и полагается кошке, Олдос, воспользовавшись случаем, устраивается в опустевшем пакете, закручивает хвост вокруг своего тела и мурлычет, как неработающий товарный поезд. Сейчас три тридцать утра, и мне нужно быть на работе через четыре часа, но я не могу не просмотреть эти потрескавшиеся, состарившиеся фотографии, которые, вероятно, слишком сильно пострадали от непогоды. Молодая, энергичная версия Хоуи в мантии, улыбается людям, окончившим важные университетские программы; Хоуи на пляже с красивой молодой женщиной с каштановыми волосами в модном костюме семидесятых годов. Несколько фотографий пухлой черно-белой кошки на руках у той же женщины, ее лучезарная улыбка невольно вызывает улыбку на моем собственном лице, на обратной стороне фотографии написаны имена «Кларенс и Диана»; эта женщина — должно быть, Диана — держит новорожденного ребенка, ее лицо ликующее, но измученное; еще несколько фотографий Дианы и светловолосого малыша, затем маленького мальчика.

А затем фотография, которая все объясняет: надгробие с именами Дианы Маллинс Нэш и Тристана Эндрю Маллинс Нэш, с указанием соответствующих дат рождения и даты смерти, которую они разделили.

Боже. Хоуи был женат. И у него был ребенок. И жена, и ребенок умерли в один и тот же день.

Он ни разу не упомянул об этом.

Я перебираю стопку сувениров на память и нахожу больничный браслет, который, должно быть, был у Тристана, когда он родился, а также маленький пакет для бутербродов с локоном завитых детских волос.

А затем некролог на хрупкой газетной бумаге, которую открывали и закрывали миллион раз, отпечаток теперь стерся на сгибах бумаги. Автомобильная авария. Пьяный водитель.

Я думаю о хромающей даме в спортзале, о пьяном водителе, который убил ее сына и изуродовал ее тело... и обо всех других моих друзьях по спортзалу, у которых трагические истории.

Это слишком. Мое сердце физически сжимается в груди.