Возвращение Дракона (СИ) - Доброхотова Мария - Страница 31

— Увы, только ты можешь утолить моё любопытство.

— Какая глупость, — Таня в замешательстве потерла лоб. — Эта встреча могла бы дать тебе шанс на спасение, а ты выбрала упражняться на мне в остротах.

— Перестань! — зло оборвала её Марисса. — Нечего строить из себя невинность. Мы обе знаем, что мой муж уже всё решил. Я виновата в его глазах, как бы я ни доказывала обратное. Кто-то напевает ему ночами свои ядовитые песни, отравляет разум, а я сижу в каменном мешке и ничего не могу с этим сделать!

— То есть ты не виновата?

— Ты прекрасно знаешь, что всё, что ты наплела Мангону — наглая ложь. Может быть, этот Лекнир и правда добавил что-то в чай, но вы обвинили в этом меня! Меня, а ведь я носила ребёнка, берегла его больше, чем себя, зная, как опасно носить в чреве дракона. Я пострадала, еле выжила и до сих пор оплакиваю сына, а вы приходите и говорите, что я готовила заговор против мужа, — её голос стал тише и напоминал шипение. — Я и правда не виновна. Меня оклеветали и хотят уничтожить. Представь, какое зло ты сейчас творишь⁈

Это было тяжело. Мысль о том, что она ошиблась, уже посещала Таню. О том, что она неверно поняла Лекнира, что все улики косвенные и ни одну по-настоящему предъявить-то нельзя, а Марисса может из-за этого лишиться всего. Уже лишилась. Но потом Таня вспоминала лицо Лекнира, его самодовольство, и целую папку доносов, написанных красивым почерком Мариссы, а главное с ужасом осознавала, к чему это всё могло привести, и тогда жалость сменяла злость, зудящая, раздражающая, дурная злость.

— Мужчины могут сколько угодно кичиться умом, логикой и независимостью, — продолжала Марисса, — но я-то прекрасно знаю, что она заканчивается ровно перед дверями спальни. Знаю, как идеи вливаются в благодатную почву, мягкую от удовольствия.

Таня не смогла скрыть неприятного удивления:

— Ты считаешь его идиотом! Тебе даже в голову не приходит… О, Матерь.

— Хватит, — в чертах Мариссы снова проступила холодная колкость, — меня начинает раздражать твоя показная благодетель. Ты свалилась будто из неоткуда на наши головы и вдруг стала такой незаменимой для драконов. Оказалась в нашем доме, спасла Адриана от нападения. Пробралась в окно? Смешно. Знаешь, как Адриан тебя называл? «Мой скрытый советник». Большей грязи и представить нельзя.

— Да чтото творится у тебя в голове?

— Что он только нашёл в тебе? — Марисса будто и не слушала её. — Ты посмотри на себя. Короткие волосы, как у потаскухи, белая рыхлая кожа, штаны эти. Не женщина — дряной мальчишка! Неужели мой муж мог променять образованную, благородную, красивую жену на кого-то вроде тебя?

Каждое слово било по Тане, словно камень. Сколько бы она ни храбрилась, внутри всё ещё жила неуверенная в себе девчонка, недостаточно высокая, недостаточно фигуристая, недостаточно красивая, и страдала от собственных несовершенств. Таня тренировала тело, делая его твердым и выносливым, закаляла характер, но замечания о внешности всё равно кислотой разъедали броню уверенности. Ей вдруг захотелось в маленькую библиотеку, в объятия Мангона, чтобы удостовериться, что она может быть желанной. Как хотелось почувствовать под пальцами огонь его кожи!

— Ты придумала его измену и несёшь её, как знамя, — ответила Таня. — Прикрываешь им свои уродства, но если знать, что никакой измены не было, то становится ясно, кто ты на самом деле.

— О, и кто же я? Давай, расскажи мне, девка с улицы, кто такая Марисса Мангон?

— Ты красивая, вне всякого сомнения, и образование у тебя, что надо. Поверь мне, уж знаю я поболее. Ты умеешь носить все эти платья, шали и тряпки, и вести беседы, в которых ты желаешь доброго утра так, что оскорбляешь всех вокруг. Всё так, не спорю. Но внутри, под этими платьями, ты гниёшь. Я верю, что ты любишь Адриана, но годами ты ложилась с ним в постель, мечтая убить. Что с тобой случилось, Марисса? Что заставило тебя так ненавидеть Мангона?

Марисса смотрела, прищурив темные глаза. Она будто вычисляла наиболее уязвимое место, чтобы нанести удар.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Бесспорно.

— И ты никогда, — Марисса подалась вперед, понизила голос до шёпота, — не узнаешь, что я делала все эти годы. Что я делала ночами с Адрианом и что шептала ему, и как мы причиняли друг другу боль. Ненавидела ли я его? О да, каждую секунду. Но почему, ты не узнаешь никогда. Ты можешь греть Адриану постель, но настоящая жена у него навсегда одна, и это не ты. Слушай внимательно: я выберусь отсюда, потому что доказательств против меня у тебя нет, дрянь. И займу своё место. Я сожму сердце Адриана, — она вытянула руку, изображая когтистую лапу, — и заставлю его валяться у себя в ногах.

— Нет!

Таня вскочила. Стул свалился, наделав шуму. Щёки её горели от гнева и ревности, руку жгли хищные лилии. Она смотрела на Мариссу, в её самодовольное, порочное лицо, и ненависть заливала грудь огнём. Он потёк по плечам к запястьям, живой и неуправляемый, и Тане так хотелось дать ему волю! Вспыхнуть, как факел, и врезать Мариссе огненным кулаком в нос. Каким бы это было облегчением!

Марисса рассмеялась.

— Не нравится, да?

Таня сдерживала огонь невероятным усилием воли. Она проиграла в этой битве, что ж, последнее слово останется за ней.

— Слушай сюда, — Таня тяжело опустила кулаки на стол, нависла над Мариссой. Вид у неё, наверное, был тот ещё, потому что Марисса на секунду потеряла контроль, и на лице её мелькнул страх. — Когда я прилетела, я не стала трогать Мангона. Хотя видит Матерь, я могла! Но у него же жена, такая умница, такая красавица. Влезать было бы мерзостью.

— О, так ты у нас из высоконравственных…

— Заткнись! — Таня стукнула кулаком по столешнице. — Я доверила Адриана тебе. Пусть негласно, но я положилась на тебя. И что ты сделала? Предала его, причинила ему боль и опозорила имя. Знаешь что, красотка? Я забираю Адриана себе! Я буду его любить, и он больше никогда не узнает боли. А ты будешь до конца дней гнить в тюрьме. Его боли я тебе не прощу.

— Посмотрим, как… — начала было Марисса, но Таня не дала ей договорить:

— Да пошла ты бурунду в трещину!

Подлетела к двери и несколько раз ударила по ней, сообщая о конце переговоров. Когда дверь приоткрылась, Таня выскочила в неё, едва не сбив жандарма с ног. Она неслась по коридору, не обращая внимания предложения помочь. Ноги сами её вели по темным коридорам наверх, в здание Управления жандармерии, где её ждал Мангон в компании коменданта. Не оборачиваясь на оклики, Таня промчалась через приемный зал к стеклянным дверям и выбежала на улицу. Огляделась, тяжело дыша. Вокруг жил и двигался Илибург, свернувшийся под снегопадом, как дракон. Холод коснулся её лица, но тело всё ещё горело гневом и драконьим огнём. Таня сгребла в ладони снег и растёрла лицо, сжимая зубы до скрежета. Было невыносимо холодно, но она набирала ещё горсть и ещё, пока злость не уступила дрожи, и обернувшись, увидела на пороге Мангона, Гроссу и незнакомых жандармов.

— Жарко стало, — оскалилась Таня.

Мангон в два шага оказался рядом, скинул с плеч черное пальто, украшенное серебряной вышивкой, и опустил ей на плечи. Пальто оказалось тяжёлым, оно пахло кардамоном и шалфеем и спадало до самой земли.

— Что там случилось? — тихо спросил он. Таня задрала голову и увидела, как снежинки опускаются на черную голову, на рубашку и жилет, украшая собой дракона, как драгоценности. От красоты Мангона захватило дух. Таня как будто начинала привыкать к нему, а потом с болезненной остротой вновь осознавала, как он прекрасен.

— Вспылила, — пожала она плечами. — Высказала Мариссе, что думаю о ней.

Мангон вздохнул.

— Теперь у неё будет полно времени, чтобы разобрать твои слова по костям и найти, за что зацепиться.

— Не переживай, — с мрачной уверенностью заявила Таня, — она заслужила каждое слово. И я бы повторила ей всё это снова.

Как бы Таня ни мечтала оказаться в объятия Адриана, позже, когда они ехали в машине к небоскрёбам, она отмахнулась от ласки, жалась к окну и лихорадочно думала. Она была полна нетерпения и жажды деятельности, а на самой границе сознания билась какая-то мысль, догадка, которая все ускользала, стоило к ней протянуть руку. Тайны прошлого, грязные секреты, грязь, старательно заметенная под ковёр… Прозрение пронзило молнией, заставив подпрыгнуть на сидении.