Таможня бабы Яги (СИ) - Яр Елена - Страница 3

Ой, дурак! Я аж глаза закатила. Что любит — верила, но как Ладу помянул, так расхохотаться захотелось. Знал бы ты, молодец, что эта сила с тебя потребует, коли за ней пойдёшь! Лада не только нежная и ласковая к влюблённым. Правда, заботой окружит, дарами осыплет. Но если ты хоть на шерстиночку любовь предашь, небо с овчинку тебе покажется — так Лада в оборот возьмёт. Изменников в деревья оборотит, предавших безумием накажет. Видела я, как эта ласковая дева серчает — одного раза мне вполне хватило.

— Значит, любишь, — резюмировала я, присаживаясь на лавку и подпирая челюсть ладонью. — И готов на всё что угодно для спасения Красавы. Так?

Челюсть Елисея закаменела, плечи расправились ещё больше.

— Какие условия, баба Яга? Что ты хочешь за то, чтобы провести меня в иной мир?

Смотреть на него было интересно. Хотелось знать, до какого порога его идеализм доходит, насколько крепко он верит в то, что там, у людей, лишь хорошее, а за дверью моей избушки — лишь плохое. Есть ли шанс, что его ум гибок, а не только мускул силён? Да и есть ли он — ум тот, или только лозунги да общепринятые истины.

— Условия простые, — сообщила я. — Как только мы определим, куда конкретно в Навьем царстве тебе нужно попасть, я назначаю цену. Ты отдаёшь мне навечно что-то, что тебе самому нужно. Что это будет — я говорю. Ты или соглашаешься, или нет. Если бьём по рукам, то я тебе подарочек с собой дам. Он тебе непременно понадобится, но вот сумеешь ты им воспользоваться или нет — то мне неведомо.

— Звучит как невыгодная сделка, — негромко сказал Елисей.

— Отчего невыгодная? — удивилась я. — Очень даже. Мне так точно выгодно будет.

Усмехнувшись как можно более мерзко, я потёрла ладони друг о друга. Понимала, что специально провоцирую, но уж очень было интересно узнать, что за птица тут ко мне залетела.

Кстати о птицах. Воробей словно вспомнил, что он тут не просто приживалка, а рабочая сила на довольствии, демонстративно сделал круг почёта по комнате и присел мне на плечо.

— Это питомец твой, что ли? — Елисей кивнул на Шныря.

— Угу, — равнодушно ответила я: понимала, что он время тянет, прежде чем дальше важные вопросы задавать.

— А разве у Бабы Яги не кошка чёрная должна быть? — поддел он с ленцой. — Или хотя б ворон?

— А разве добры молодцы не сами девиц спасать должны? — фыркнула я. — Или хотя б без помощи нечистой силы?

— Справедливо, — согласился он. И не стал больше медлить. — Хорошо, условия твои мне хоть и не очень понятны, но в процессе разберёмся. Красаву похитил Змей Горыныч, а значит, к нему мне надо идти.

Я снова фыркнула, на этот раз весело:

— Враньё, Елисеюшка! Поверь, не он это…

Мужчина нахмурился и очень внимательно на меня глянул. Очевидно, тут же вспыхнуло недоверие к нечисти, и он начал меня тоже подозревать в краже девицы.

— А ты почём знаешь?

Ох, сказала бы я, почём знаю… Потому что тот самый Горыныч за этим вот столом сидел да на девиц жаловался. Мол, одолели эти красавицы народные, совсем замучали бедного Змея. Письма ему пишут, похитить просят. С тех пор как пошёл слушок, что наш Горыныч дальний родственник дракона заморского, а те, как известно, все до единого неприлично богаты. Вот и провели аналогию ушлые да незамужние, решили, что и у нашего Змея сокровищница иметься должна, а значит, жизнь с ним грозит самая безбедная. А уж когда кто-то проболтался, что в парня молодого Змей перекидываться умеет, так и вовсе все как с цепи сорвались. Богатый и человекообразный — чем не партия?

«Чара, ну что мне делать? — прихлёбывая травяной чай, жаловался бедняга. — Мне ж их столько не нужно. А они лезут прямо пачками. Я вообще хотел немного передышку взять, от любовей этих отдохнуть».

Ну я и посоветовала ему в странствия отправиться. Мир поглядеть, родственников заморских навестить, опять же. Может, уму-разуму у них поучиться. А то не Змей, а позорище. Девицы его, видите ли, одолели.

Так что очень сомневаюсь, что с собой в дорогу он решил взять не запас угля от урчания в животе, а Красаву эту, дочку Дивногородскую.

— Знаю — и всё, — отрезала я, поднимая глаза на Елисея. — Но ты мне вправе не верить. Так решай сам. Надо — к Горынычу отправлю, но пеняй на себя, я предупреждала, что не он это.

Он буравил моё лицо взглядом, словно в душу хотел заглянуть, но ему до моей души не добраться. Было любопытно: на своём стоять будет, или мне рискнёт довериться? Я себе тоже позволила его поразглядывать. И брови, собравшие меж собой складку, и кожу чистую, и губы решительные. И даже уже придумала, что за плату с него взять.

— Хорошо, — сказал вдруг Елисей. — Если не Горыныч, то кто?

Я пожала плечами:

— Это я не ведаю. Не слышала ничего давненько. Девица твоя красивая, или душой богата?

На щеках Елисея на мгновение вспыхнул румянец.

— Красивая. Все, кто видел её, — так и скажут.

— Хорошо. — Я ненадолго задумалась. — Красавицами промышляет Кощей обычно. Чудо-юдо может уволочь. Водяник или болотник — вряд ли, но чем чёрт не шутит. О! Вот ещё чёрт может.

Я уставилась на мужчину, понимая, что задача перед ним стоит непростая. По сути, я раскинула перед ним сто дорожек, и ему надо выбрать, куда идти. Он мрачнел с каждой минутой всё больше. Но не сдавался, что внушало уважение. И я решила сжалиться над ним. Вздохнула и сказала:

— Ладно, так и быть. В виде исключения, могу дать тебе свой подарочек до перехода, а не после. Дам тебе волшебную чашу. Ты её водой свежей наполнишь и в светлицу своей Красавы занесёшь. И от того, какого цвета вода станет, будет ясно, кто в той комнате из нечисти бывал.

Я ждала, что он обрадуется, но взгляд Елисея стал ещё внимательней.

— И что ты за это хочешь?

Умненький оказался молодец. Даже удивительно.

— А за это ты обещаешь мне плату свою внести без торга и сразу, как только выяснишь, кто похититель.

Он выпрямил спину почти до хруста, решительно вздёрнув подбородок:

— Что за плату ты назначишь?

Я откинулась на спинку стула, хоть горб и мешал, специально пожамкала губами и сказала, медленно, растягивая слова:

— Хочу, чтобы ты поцеловал меня, добрый молодец. В губы, по-настоящему. Как муж жену в спальне целует.

Порыв отшатнуться у него был. Мышцы напряглись, руки сжались, на лице омерзение проскочило. Побледнел даже как будто. Но он справился с собой, глубоко вздохнул и сказал то, что я не ожидала услышать:

— И что ты через это получишь?

Голос был тихий, без надлома и нервов. Но я была поражена, словно он заорал. Как догадался? Как понял, что поцелуй — лишь средство для достижения моей цели?

Мне вовсе не нужна была мужская ласка. Не буду лукавить, целовать такого красавчика будет приятно, но цель совсем в другом. Сразу, как увидела его, поняла: мне нужна такая личина. В моём арсенале нет молодого сильного мужчины, а это и в быту было бы совсем не лишним, а уж в самой работе и вовсе почти необходимость. Я уже представляла, как перекидываюсь в богатыря — и все девицы, что захотят через мою дверь идти, отдадут мне не только что я прошу, но и сверху ещё предложат.

А личину я могу взять лишь по полному согласию человека и через глубокий поцелуй.

Выходит, я немного недооценила ум Елисея. Это было неприятно, но безусловно интриговало.

— Облик твой получу, — не стала кривить душой я. — Смогу прятаться за ним, если нужда будет.

— Что я при этом потеряю?

— Ничего. Ну, только если желание целовать ещё кого-то кроме меня.

Вот тут он вздрогнул и побледнел. А я испытала мстительное мелкое удовольствие. Навыки бабы Яги терять нельзя. Иначе люди вообще перестанут бояться.

Елисей смотрел на меня во все глаза, силясь понять, правду я говорю или вру. Его можно было понять: спасать свою красавицу-девицу, потеряв способность получать удовольствие от ласк — это такое себе приключение. Я позволила ему немного повариться в котле сомнений, но потом благородно спасла:

— Да шучу я! Ничего не потеряешь. Ну разве что знать будешь, что где-то может твой двойник с людьми разговаривать да дела всякие совершать. Но я отсюда никуда не пропаду, так что можешь быть уверен, что лишь на межмирные дела твой лик пущу. Душегубства совершать не стану.