Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей - Страница 18

Вот это и есть вкус нормальной жизни!

Боцман, получивший свою законную порцию рыбьей обрези, деловито хрустел хрящами, изредка бросая на нас довольные взгляды.

Ели молча, отдавая дань уважения поварскому искусству капитана. Наконец, когда тарелки опустели, а по телу разлилась приятная тяжесть, я решился задать вопрос, который мучил меня с самого начала.

Капитан задумчиво гладил Боцмана, явно чувствуя к животным особую привязанность.

— Евгений Романович, — начал я осторожно, отодвигая пустую миску. — Вы уж простите мне моё любопытство, но… Вы были командиром «Авроры», как же так вышло, что оказались здесь… на «Палладе»?

Лицо Егорьева неуловимо изменилось. Светлая улыбка погасла, плечи под белоснежной рубахой тяжело опустились, в глазах мелькнула тень, тёмная и горькая, как сам океан за окном.

— Цусима, — тихо произнес он одно-единственное слово, в котором прозвучало столько боли, что у меня перехватило дыхание. Капитан помолчал, собираясь с мыслями. — Помню грохот. Японские шестидюймовые фугасы крошили сталь, как яичную скорлупу. Пламя, дым… Мостик не обошло… и темнота.

Он провёл широкой ладонью по лицу, словно стирая копоть давно минувшего боя.

— Я долго не мог поверить, что убит, Владимир Иванович, думал, контузия, лазарет, а потом очнулся здесь один посреди бескрайней серой воды, и вдруг увидел белый парадный силуэт. Сердце так и зашлось, неужто моя «Аврора»? Подошёл ближе, ан нет, «Паллада», сестра моей красавицы.

Егорьев горько усмехнулся и посмотрел в окно.

— Она ведь погибла в Порт-Артуре, Володя, годом раньше нас. Я знал об их горькой судьбе, а когда поднялся на борт и увидел этих ребят здесь, в этом… лимбе, сердце сжалось. Они не понимали, что мертвы, для них время замерло в тот роковой день, просто несли службу, ждали приказов. Я принял их, как родных, а они народ понятливый, русский матрос везде командира признает. Так и ходим теперь, только вот старый кок, Сыромятин, все ещё ворчит порой, скучает по прежнему начальству, консерватор эдакий.

Сердце затопила горечь. Что сказать, чем утешить? Сам в таком же положении. Нет, слова здесь ни к чему, нужны действия. Молча встал из-за стола, достал из шкафа свой заветный мешок с кофейными зёрнами, засыпал горсть в ступку и привычно стал давить пестиком. Запах свежего кофе наполнил кухню, смешиваясь с духом ухи.

— Что это, Володя? — с лёгким удивлением спросил Егорьев, принюхиваясь. — Никак кофе?

— Он самый, Евгений Романович, — кивнул я, ссыпая в турку коричневый порошок.

Через несколько минут густой черный напиток наполнил наши кружки.

— Настоящий. Угощайтесь.

Капитан осторожно взял кружку обеими руками, поднёс к лицу и глубоко вдохнул, закрыв глаза.

— Господи! — прошептал он с благоговением. Сделал маленький глоток и замер. — Сто лет не пил такого, как есть сто лет!

Некоторое время мы молчали, наслаждаясь терпким вкусом, но я видел, что Егорьева гложет что-то ещё, тот самый вопрос, ради ответа на который он, возможно, и спустился на этот забытый богом остров.

Наконец капитан поставил кружку на стол и посмотрел прямо мне в глаза. В его взгляде читалась отчаянная, почти детская надежда.

— Скажи мне, Владимир, — голос его дрогнул. — Ты ведь из будущего, историю знаешь, сердцем чую. Не надо про космос, не пойму я, ты мне только одно скажи, чем всё закончилось там, при Цусиме? Мы ведь разбили японца? Не зря ребята мои полегли?

Внутри у меня всё оборвалось. Я помнил, да и любой русский человек помнил этот позор: разгром эскадры, бездарность адмиралов, гибель тысяч матросов, сданные без боя корабли… Моё поколение изучало это лишь по сухим строчкам из учебников и по кадрам документальных фильмов.

Но я смотрел на этого благородного человека, на офицера, который не бросил свой пост под огнём, который даже после смерти не оставил службу, приняв под своё крыло чужую команду, и понимал одно: какая ему польза от горькой правды? Какая польза его матросам, застрявшим в вечности, узнать, что их жертва обернулась крахом?

Правда здесь не нужна, здесь нужно милосердие.

Я выпрямил спину и посмотрел ему прямо в глаза, ни на секунду не отведя взгляда.

— Разбили, Евгений Романович, — сказал я твёрдо и спокойно. — Выстоял флот, враг был разбит. Всё было не зря.

Егорьев замер, в кухне повисла звенящая тишина, даже Боцман перестал хрустеть костями.

А затем плечи капитана медленно опустились, лицо расслабилось, разгладились глубокие морщины на лбу. Тяжёлый столетний груз вины и неизвестности спал с его души, растворившись в воздухе. Он прикрыл глаза, и я увидел, как блеснула влага на его ресницах.

— Слава Богу! — выдохнул он. — Слава Богу! Я так и знал, наши не могли иначе!

Он поднял на меня просветлённый взгляд и улыбнулся открыто и счастливо.

— Спасибо тебе, Володя, ты даже не представляешь, какую весть мне сейчас подарил. Я сегодня же обрадую команду, то-то ребята воспрянут!

Я сделал глоток кофе, чувствуя, как горечь напитка смывает осадок от моей святой лжи. Если бы мне пришлось соврать ещё раз, чтобы дать покой этому человеку, сделал бы это, не задумываясь.

Время близилось к закату, океан за окнами начал наливаться густой свинцовой синевой.

Когда мы спустились на каменистый пирс, шлюпка с матросами уже ждала, мерно покачиваясь на волнах. Боцман привычно уселся на краю скалы, провожая гостя пристальным взглядом жёлтого глаза.

Перед тем как выйти из кухни, я отсыпал добрую половину своих кофейных зёрен в чистый холщовый мешочек, оставшийся от крупы.

— Держите, Евгений Романович, — я протянул свёрток капитану. — Угостите Сыромятина, пусть старик порадуется настоящему вкусу.

Егорьев принял подарок с благодарным кивком и бережно спрятал за пазуху бушлата.

— Спасибо, братец, утешил.

Он сделал шаг к шлюпке, но вдруг остановился, повернулся ко мне, и его взгляд стал цепким, командирским. Так смотрят на матросов перед сложным походом.

— Слушай, Владимир, — голос капитана зазвучал иначе, без прежней застольной мягкости. — А пойдёшь ко мне на крейсер? Место найдём. Ты человек толковый, руки золотые. Море зовёт, я же вижу, чего тебе одному на этом камне куковать?

Внутри меня всё вспыхнуло.

Море! Настоящий огромный корабль, команда… Моя юношеская мечта, ради которой я когда-то собирал документы в мореходку, и которую трижды отбирала жизнь, сейчас стояла передо мной в лице этого седого капитана и протягивала руку. Это же реальный шанс сбежать, бросить холодную скалу, жуткий туман, неведомых тварей и бесконечное одиночество!

Я посмотрел на крейсер, гордо белеющий в закатном горизонте, затем обернулся на тёмную каменную громаду Маяка за своей спиной.

— Не могу, Евгений Романович, — я покачал головой, и слова дались на удивление легко. — Здесь у меня пост, механизм запущен. Если уйду, Маяк сам не загорится, а без него… сами знаете, наступит темнота.

Егорьев молчал несколько долгих секунд, глядя мне прямо в глаза, а затем его лицо озарилось глубоким уважением. Он выпрямил спину и чётким уставным жестом приложил руку к козырьку фуражки.

— Понимаю, я бы поступил точно также. Долг — это святое, смотритель.

Я вытянулся во фунт и махнул на прощание рукой.

— Счастливого плавания, господин капитан.

— И тебе не скучать, Владимир Иванович.

Шлюпка отчалила от пирса. Я стоял на ветру и смотрел, как ритмично вздымаются длинные весла, пока лодка окончательно не слилась с белым бортом «Паллады».

Вернувшись в башню, первым делом пошёл на кухню к печи и закинул в топку несколько крупных кусков отборного угля. Огонь охватил их с жадным утробным «вфу-у-у-ух», жар ударил в лицо, а значит, свет Маяка этой ночью укажет дорогу путешествующим в бескрайнем океане скитальцам.

Я поднялся на пятый этаж в галерею. Белая точка на радаре медленно уходила к краю радиуса обзора, в линзах подзорной трубы белоснежный крейсер неспешно разворачивался, выпуская из высоких труб густой дым и продолжая свою бесконечную вахту. Теперь они знали такую важную для них «правду».