Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей - Страница 30

Да уж, оставлять кота одного здесь нельзя, да и пациента надо бы покормить. Я взял удочку, ведро, сгрёб в охапку кота и направился к берегу.

— Ты идёшь со мной! — тяжёлая дверь Маяка плотно захлопнулась, обрекая на провал все попытки рыжего протиснуться внутрь.

Но Боцман и не думал сдаваться. Решив взять дверь измором, он уселся напротив и принялся сверлить её злым взглядом единственного глаза.

— Ну и сиди тут! — я зашагал в сторону воды.

Первая пойманная рыбёшка отправилась в ведро, чтобы ждать отправки на Маяк. Я забросил удочку, и почти сразу леска начала уходить под воду, удилище прогнулось так, что мне пришлось подняться, чтобы не выпустить её из рук. Вот это рыбина! Волнение охватило меня, сердце заколотилось в груди, и тут… леска ослабла, а из воды показалась Мирель, заходясь заливистым смехом.

— Ты бы видел своё лицо, смотритель! — она обрызгала меня водой, ударив хвостом.

— Мирель! Хулиганка! — я тоже расхохотался, вытирая лицо рукавом.

— Проголодался?

— Нет, альбатрос ударился о Маяк, ты представляешь? Вон, гляди, караулит, — я указал на Боцмана у двери. — Надо бы покормить птицу.

— Альбатрос не станет есть мёртвую рыбу, — она ткнула пальцем в мою добычу, — нужна живая.

— Спасибо, не знал.

— Возможно, ему понравится жареная? — чёрные глаза русалки мечтательно блеснули.

Я улыбнулся. Мне нравился юмор этой девчонки, с ней не соскучишься.

Пять минут пристального взгляда на поплавок не принесли результата. Мирель, наблюдавшая мои потуги, нырнула под воду.

— Возле твоей штуки нет рыбы, похоже, твоя птица умрёт от голода.

Вот же язва!

Недовольного взгляда и приподнятой брови оказалось достаточно, чтобы русалка скрылась в глубине и через минуту вернулась с парой некрупных сельдей.

— Держи, а мёртвую рыбу отдай ему, — мы оба взглянули в сторону Боцмана.

Поблагодарив Мирель, я отправился на Маяк и не выходил оттуда до следующего дня. Альбатрос с удовольствием проглотил обе порции, и кажется, уже не боялся.

Кот, потратив полдня на бесславную охоту, смирился и, распластавшись возле печи, мирно посапывал. Сделав обход и накрепко закрыв в спальню дверь, я провалился в сон прямо за кухонным столом.

Проснулся от того, что кто-то усердно долбил молотком по деревянному ящику.

— Боцман, засранец, сейчас же положи молоток! — рявкнул я, поднимая голову.

Рыжий в профессиональном шпагате вылизывал заднюю лапу и посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

Стук доносился сверху. Я поднялся и, оттолкнув горизонтальную дверь-люк, вошёл на третий этаж. Альбатрос стоял на бочонке с дробью и стучал клювом по дереву с такой настойчивостью, что крышка подпрыгивала. Крыло, которое ещё вчера вяло висело, теперь выглядело гладким и блестящим, а в чёрных глазах появилось живое нетерпение. Пришлось снять бандаж. Гость расправил затёкшие крылья, заставив меня отстраниться от их размера.

Я выглянул в окно. Ветер трепал редкую скальную растительность, белые барашки на волнах говорили о том, что погода лётная.

— Ну что, друг, видимо, скоро простимся?

Он щёлкнул клювом, будто споря со мной. И тут пришла идея. Орнитологи когда прощаются с подопечными, кольцуют их, чтобы узнать в следующий раз. Гениально! Железное кольцо, которое я мог изготовить из мягких кованных гвоздей, быстро заржавеет, это не просто непрактично, но и опасно для птицы. Нужно что-то, что не окисляется. Точно! Ведь у меня есть пиратские монеты! Золотое кольцо привлечёт излишнее внимание, а вот серебро…

— Пойдём наверх, — альбатрос неохотно пошёл на руки. — Есть одна мысль.

Боцман сидел на третьей площадке лестницы и сверлил меня янтарным глазом. Завидев, что я несу птицу наверх, они прижал хвост, а уши развернул назад.

— Сегодня без охоты, — строго сказал я, проходя мимо. — Это дипломатическая миссия. Жди здесь.

Взяв в кабинете монетку, я поднялся на пятый этаж, захлопнув дверь прямо перед носом рыжего, чем вызвал его возмущённое мяуканье.

— Посиди пока здесь, — пернатый был размещён подальше от моего каменного половика для безопасности, а монета легла на место падения луча.

Тяжёлая линза, поскрипывая, повернулась под моим напором, и яркое белое пятно света, собранное двухметровой линзой, упало прямо на серебряную монету.

Сначала металл просто блестел, отражая свет. Я наклонился ближе, щурясь от яркости, и стал ждать. Через несколько секунд поверхность начала меняться: от серебристого цвета она перешла к тускло-красному, потом к ярко-оранжевому.

— Вот оно! — прошептал я, не отрывая глаз.

Когда монета стала мягкой, а её края начали плыть и терять чёткость профиля короля, понял, что пора действовать. Осторожно стянул её с площадки щипцами, наскоро сделанными из двух щеп, на плоский камень, подходящий для наковальни, и занёс молоток, чувствуя накатившее волнение. Пора!

Звонкий, чистый звук ударов металла по камню разнёсся по комнате, серебро расплющилось, как тесто. Ещё удар, ещё… Я работал быстро, пока материал не начал темнеть и остывать. Четыре удара — и из круглой монеты получилась овальная пластина, неравномерная, с чёткими отпечатками молотка.

— Теперь полоска, — сказал я сам себе, переворачивая заготовку.

Снова нагрел пластину линзой, следя внимательно, чтобы не перегреть. Серебро имело дурацкое свойство внезапно растекаться, если переборщить с температурой, превращаясь в лужицу. Я держал линзу под углом, регулируя пучок, пока не дождался оранжевого цвета, и снова вооружился молотком. Теперь я бил не по центру, а по краям, вытягивая полосу, стараясь делать на сильные, но точные удары. Мои деревянные щипцы обуглились, молоток оставлял на серебре вмятины, постепенно превращая овал в длинную узкую полосу, сантиметров десять в длину и в сантиметр в ширину.

Когда все было готово, я опустил заготовку в ведро с водой, теперь постоянно стоявшее у двери на случай второго пожара. Пар поднялся к потолку и повис под куполом облачком. Теперь гравировка. У меня не было гравировальных инструментов, как у ювелиров, но зато имелся нож с крепкой ручкой и острым, слегка закруглённым концом. Пара манипуляций и будущее кольцо обзавелось какой-никакой картинкой якоря. Я поднёс пластину к глазам. Грубовато, но узнаваемо. Зашлифовать края пришлось прямо о наковальню, шершавая каменная структура легко слизала мягкие серебристые неровности.

— Теперь кольцо, — я развернулся к альбатросу, который следил за происходящим с явным ужасом. — Сейчас придётся немного потерпеть, но обещаю, что больно не сделаю.

Он посмотрел на меня, повернув голову набок. Я осторожно взял шершавую перепончатую лапу с короткими коричневыми когтями, приложил полоску и сжал края так, чтобы кольцо не слетело, но и не давило.

Птица дёрнула лапой, подняла её к клюву, чтобы рассмотреть новый предмет, но не дотянулась.

— Теперь ты посол Маяка, — сказал я, приоткрывая окно галереи, чтобы впустить свежий воздух.

Внизу на подводном камне сидела Мирель, стоило показать ей нашего гостя, ведь она обеспечила его свежей рыбой.

— Пойдём, дорогой, я тебя кое с кем познакомлю.

Боцман посеменил за нами, несгибаемая надежда отведать птичьего мяса не покидала упрямого кота.

Когда мы вышли к подножию маяка, Мирель смерила взглядом сначала птицу, потом Боцмана, который остановился в паре метров и сделал вид, что его интересует исключительно пролетающая мимо чайка. Я осторожно опустил альбатроса на большой плоский камень. Он твёрдо стал на обе лапы, встряхнулся и, повернув голову, издал серию пронзительных, почти осмысленных криков, глядя прямо на русалку.

— Он говорит, ему нравится твой знак, — произнесла она, — Тёплое и не мешает.

Я удивлённо моргнул.

— Ты… понимаешь его? Ты не говорила, что понимаешь животных.

Мирель пожала плечами:

— Ты не спрашивал.

Что ж, логично.

— А кота?

Она перевела взгляд на Боцмана, и их взгляды пересеклись на секунду.

— Нет, — покачала головой Мирель. — Он дитя Маяка, а я понимаю только детей океана.