Меткий стрелок. Том V (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 27

Я лишь усмехнулся, глядя на его изумленное лицо. Вот она, главная ментальная ловушка этого времени — убежденность в незыблемости существующего порядка, в невозможности перемен. Я, стоявший на пороге грядущего столетия, видел все эти иллюзии насквозь.

— В мире нет ничего невозможного,— ответил я, наслаждаясь моментом. — Есть только то, к чему мы не готовы. Высший класс российского общества уже сформирован и будет требовать конституционных прав. В первую очередь буржуазия. С этим уже ничего не поделаешь.

Собственно, революция 5-го года как бы намекает на это и висит дамокловым мечом над страной. Ждать осталось недолго.

Витте посмотрел на меня, и в его взгляде читалась внутренняя борьба. Он, как никто другой, понимал силу экономических процессов, видел, как буржуазия крепнет, как меняются общественные настроения. Но его менталитет, его воспитание, его привычка к абсолютизму, заставляли его сопротивляться этой идее.

— Я точно уверен, все ваше влияние на царе не поможет нам получить конституцию,— сказал Витте, его голос был полон скептицизма, но в нем уже не было прежней категоричности.

— А нам она пока и не нужна,— улыбнулся я министру финансов — Достаточно кинуть кость нашим новоявленным капиталистам — расширить права правительства, сделать сенаторов выборными от губернии по одному от каждой. Утверждать бюджет страны в Сенате и правительстве, принимать законы за финальной подписью Императора. Этого будет пока вполне достаточно на ближайшие лет десять. Амбициозные люди в нашей стране получат возможность выдвинуться и реализовать свои идеи. Премьер-министр правительства станет значимой фигурой при этом, и царь не утратит своего сакрального статуса, оставаясь высшим арбитром, источником окончательной легитимности для всех решений. Его Величество будет над схваткой, осеняя своим авторитетом все преобразования, а на деле же бремя повседневного управления ляжет на плечи правительства, которое будет более подотчетно обществу.

Я посмотрел в глаза Витте, закончил мысль:

— И его можно будет поменять в случае, если министры работают плохо, воруют…

Сергей Юльевич внимательно слушал с нарастающим интересом. Он, казалось, мысленно прокручивал в голове мою схему, просчитывая все возможные выгоды и риски. Он был человеком, жаждущим власти и перемен, но до этого момента не видевшим пути, как совместить свои стремления с незыблемостью монархического строя. Мои слова, казалось, открыли ему новую перспективу, новый горизонт возможностей. Он понимал, что такая реформа, хоть и частичная, даст ему огромную власть, сделает его фигурой, сопоставимой с канцлерами европейских держав, при этом ему не нужно вступать в конфликт с монархом.

— Тебе дам власть над всеми царствами и славу их, если ты поклонишься мне, то все будет твое — Лука стих 4,— процитировал Евангелие Витте, его голос задумчивым. — Ах, как Вы меня искушаете. Но должен же быть и кнут. Не только же пряники?

Я усмехнулся. Витте был не просто умным, он был хищником, способным тонко чувствовать расстановку сил, осознавать, что за каждым предложением, за каждым обещанием всегда стоит своя цена. Он понимал, что власть — это не только привилегии, но и обязательства, и что мои «пряники» неизбежно должны быть подкреплены «кнутом».

— Кнут будет, как же без него,— ответил я, и мой голос стал чуть жестче. — Если я вас вознесу, как вы изволили процитировать, над всеми, то я должен быть уверен в вашей верности мне. Если мы с вами заключаем эту сделку, и у меня получится пробить указ о расширении функций правительства и Сената, вы выпишете мне векселей на два с половиной миллиона рублей золотом.

Витте в третий раз вытаращил на меня глаза. Его лицо стало смертельно бледным, а на лбу выступили капли пота. Он, кажется, не ожидал такой прямолинейности, такой дерзости, такого, по его понятиям, немыслимого требования.

— Это сразу станет известным,— прошептал он, его голос был хриплым, почти неразличимым. — Такая сумма…

— Не станет, если вы заверите это у разных нотариусов,— сказал я серьезно, глядя ему прямо в глаза, не давая ему уклониться от моего взгляда. — Я же обязуюсь хранить нашу сделку в тайне, так как заинтересован больше всех. Ваша дискредитация — это и моя дискредитация. В конце концов, кто будет рубить сук, на котором сам сидит?

Витте отшатнулся, его лицо пылало от негодования. В нем, кажется, боролись гордость, амбиции и осознание собственной уязвимости. Он был человеком, привыкшим к уважению, к неприкосновенности, и любое посягательство на его честь, даже такое скрытое, он воспринимал как личное оскорбление.

— Я не стану вашей «комнатной собачкой»! — возмутился министр, его голос, до этого приглушенный, теперь прозвучал громко, почти угрожающе.

— Тогда у нас будет другой премьер-министр,— проговорил я, не дожидаясь, пока он закончит свою пламенную речь, и мой голос был твердым, не терпящим возражений. — Да и министр финансов тоже. И я их найду. Россия полна амбициозных людей, готовых принять вызов, готовых взять на себя ответственность за судьбу страны, за ее будущее. Мне нужны единомышленники в правительстве, а не колеблющиеся, не те, кто будет думать только о своей репутации, а не о благе империи.

Витте сжал губы. Его гнев, до этого бушующий, теперь медленно угас, уступая место холодному, расчетливому взгляду. Он понимал, что я не блефую, что у меня есть и другие кандидаты, и что отказ сейчас может стоить ему не только карьеры, но и места в истории. Он взял бокал с подоконника, медленно покрутил его в руках.

— Какие будут главные задачи нового правительства?— поколебавшись, спросил Витте. Он, кажется, уже принял решение.

Я выдержал паузу, а затем, словно размышляя вслух, начал перечислять свои приоритеты, стараясь говорить максимально убедительно и конкретно. Мои слова должны были не просто обозначить задачи, но и показать ему масштаб предстоящих преобразований, перспективы, которые открывались перед Россией и перед ним лично.

— Ближайший год нас ждет война с Китаем, которая пройдет крайне удачно и позволит решить крестьянский вопрос,— начал я, глядя ему прямо в глаза. — Точнее, его сгладить — переселенческий проект на Дальний Восток. Мы должны будем оторвать от соседа Маньчжурию, выселить оттуда местных и раздать землю наиболее нуждающимся крестьянам. Я готов от своего банка, предоставить беспроцентные кредиты, помочь с обустройством. Это частично снимет социальное напряжение в центральной России, проблему голода, даст людям надежду, возможность начать новую жизнь. Я уже начал готовится к этому проекту — в январе открываются первые школы землемеров, мной отданы указания руководству «Нового Орегона» открыть представительство в России.

— Наполеоновские планы… — пробормотал Витте — Что же… Продолжайте!

— Крайнюю тревогу у меня вызывает ситуация в банковской сфере — требуется усилить регулирование отрасли. А также нужно будет заняться альтернативными маршрутами вывоза русского зерна. Как вы знаете, помимо винной монополии, это главный источник поступления средств в бюджет. Он очень уязвим к разным внешним шокам.

Мы еще долго говорили с Витте. Время летело незаметно, словно песок сквозь пальцы, и курительная комната, до этого казавшаяся лишь случайным приютом для светских бесед, превратилась в штаб будущих перемен. За окном давно стемнело, а в зале бальный оркестр продолжал играть вальсы и мазурки. Несколько раз в курительную заходила Стана с обиженными надутыми губками и пыталась вернуть меня на бал, ее взгляд, полный невысказанных обещаний, скользил по мне, но вопросы обсуждались слишком важные, чтобы нам прервать беседу. Она лишь тяжело вздыхала, и удалялась обратно в залы. В итоге договорились! Амбиции Витте были слишком велики, чтобы он теперь мог дать заднюю. Перед ним и правда открылись огромные перспективы — не просто должность премьер-министра, а возможность стать творцом новой России, человеком, который изменит ход истории.

Глава 15

Новый год принес не только праздничную суету и звон бокалов, но и подарки. Кузьма, мой верный Кузьма, прибыл в Санкт-Петербург не просто с вестями, а с живым, теплым воплощением моих надежд. На Николаевском вокзале, среди клубов пара и гула толпы, я увидел их — высокого бородача в тулупе, кормилицу Джона и у нее на руках… да, Ваню. Моего сына и наследника. Парень был завернут в несколько теплых одеял, и только его крошечное личико, обрамленное пушистой оторочкой, выглядывало наружу. Прошло почти шесть месяцев с его рождения — это был не младенец, а уже маленький человечек!