Меткий стрелок. Том V (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 41

Скорость падала, высота тоже. Я медленно, осторожно снижался, пытаясь найти оптимальный угол. Десять метров, пять. Ну же… Колеса тяжело ударились о землю, подбросив аппарат вверх. Я пытался мягко выровнять его, но «Авион-4» снова задрожал, словно от сильного озноба, и лишь после нескольких неуклюжих прыжков, наконец, покатился по земле. Я нажал на рычаг «лыжи» — «костыль-тормоз» вывалился из хвоста, зарылся в землю. Самолет резко затормозил — меня аж дернуло вперед. Фуух… Приземлился.

Я сидел в кабине, тяжело дыша, чувствуя, как внутри меня бурлит адреналин, как сердце стучит, словно молот. Руки дрожали, ноги были ватными. Но это было чувство абсолютного, ни с чем не сравнимого триумфа. Я сделал это!

Медленно, с трудом, я выбрался из кабины. Ноги, словно чужие, подрагивали, отказываясь слушаться. Я стоял на земле, пытаясь восстановить равновесие, и в этот момент на меня обрушился целый шквал эмоций. Подбежала толпа во главе с Кованько и Адером, меня начали обнимать, а потом и качать. Я размахивая руками,

— Сейчас же! — закричал подполковник — Лечу вторым! Репортеров! Капитан, бегите на КП — Кованько начал отдавать приказы — Телефонуйте в министерство…

— Не выйдет — я утвердился на ногах, покачал головой — Мотор заклинило на третьем повороте. Надо разбираться в чем дело. Иначе конфуз может случится, Александр Матвеевич. Давайте еще подождем.

Ждать никто не хотел, энергия у военных так и била во все стороны. Адер тоже был готов тут же чинить мотор, а если надо, то и устанавливать на Авион резервный. С большим трудом удалось всю эту энергию направить в сторону торжественного застолья.

Глава 22

Бал у Станы являлся одним из самых ожидаемых событий сезона. Его Величество, утомлённый государственными делами и бесконечными интригами, остался в Царском Селе, но обе черногорки, не теряя ни секунды, организовала мероприятие с размахом, достойным их аристократического происхождения. Дворец Лейхтенбергских на Каменноостровском проспекте, выкрашенный в нежно-кремовый цвет, был залит светом хрустальных люстр, а его залы, украшенные живыми цветами и тонкими драпировками, казались воплощением парижской роскоши. Струнный оркестр играл медленный, чувственный вальс, и пары, плавно кружащиеся в центре зала, создавали картину изящества и праздности.

Я наблюдал за этой сценой, прислонившись к одной из мраморных колонн, с бокалом шампанского в руке. Стана, в темно-синем бархатном платье, идеально облегающем её изящную фигуру, с бриллиантовым колье на груди, стояла чуть поодаль, окружённая толпой кавалеров. Её чёрные волосы, уложенные в высокую причёску, были украшены жемчужной диадемой, а на шее и в ушах сверкали агаты — те самые, что я подарил ей в знак своей благодарности за помощь в борьбе против вдовствующей императрице. Та потерпев поражение, уехала зализывать раны в Данию, но я чувствовал, что ее интриги продолжатся. Слишком властная она была, не могла смириться с тем, что сын вышел из под контроля, да еще уступил власть чиновникам и непонятному американцу.

Взгляд Станы то и дело скользил в мою сторону, и я чувствовал, как она посылает мне совершенно недвусмысленные сигналы. Сегодня я явно ночую у нее. Муж Станы, герцог Лейхтенбергский, всё ещё отсутствовал в России, и его рога росли все выше. Я же в этой ситуации чувствовал себя некомфортно — весь свет шептался о нашей связи. Рано или поздно все это дойдет до герцога. И чем все кончится? Он уже давно не жил с супругой, но над ним уже начинали смеяться. Вот бы Елизавета Федоровна была свободна… Ни минуты бы не сомневался! Но нет, все наши взаимоотношения ограничивались письмами. Великая княгиня рассказывала мне о Москве, о делах ее мужа, даже раскрывала какие-то его небольшие секреты. Те, о которых знала. Я же делился с ней питерскими слухами, объяснял историю с правительством, пытаясь завоевать союзника в стане Великого князя.

Который уже перешел к открытым угрозам. В Московских ведомостях появилась его статья, в которой он завуалировано предсказывал России беды и прочие ужасы в случае ослабления монархии. Прямой выпад в адрес Николая. А еще Сергей Александрович вместе с Грингмутом из журнала «Русский вестник» собрал на учредительный съезд будущих черносотенцев — он решил организовать монархическую правую партию. И это вопреки прямому запрету на подобную деятельность. Узнав про съезд, зашевелились левые. Правым можно, а нам нет? Тут же пошли новости о том, что в революционных кружках ходят прокламации об учредительном съезде уже социалистической партии. Причем открыто, за подписью будущих лидеров эсеров — Аргунова и Чернова. Хорошо, что не их главного боевика Гоца. Пришлось звонить Зуеву, раздавать люлей.

МВД тут же активизировалось в Москве, съезд правых запретили. Судя по письмам Лизы, Сергей Александрович затаил…

Музыка сменилась, зазвучал очередной вальс — медленный, чувственный, зовущий. Я выпрямился, поправил галстук, который повязал очередным, непривычным для петербургской аристократии узлом — «Тринити». Мне нравилось удивлять их, как тут можно выражаться — фраппировать! Отставив бокал с шампанским, я направился к Стане, готовый пригласить её на тур. Её глаза, до этого скользившие по мне, теперь задержались, на лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Она, казалось, ждала моего приглашения, и я уже протянул руку, когда…

…когда между мной и Великой княгиней, словно вихрь, втиснулся адъютант Сергея Александровича Джунковский. Его высокая, худощавая фигура, облачённая в безупречный мундир с золотым шитьём, казалась воплощением самодовольства. Глаза, маленькие и цепкие, тут же сверкнули недобрым огнём. Появление его было неожиданным — я даже не представлял, что он приглашен на бал.

— Тур обещан мне, — резко произнёс Джунковский. Он небрежно, почти презрительно оттолкнул меня плечом, словно я был каким-то лакеем, посмевшим приблизиться к ее Высочеству. Точнее попытался, потому, как я остался на месте и даже не покачнулся. Джунковский был на полголовы меньше и легче, шансов у него не было.

Взгляды гостей, до этого скользившие по танцующим парам, теперь были прикованы к нам. Я почувствовал, как внутри меня медленно поднимается волна холодной ярости. Это было не просто оскорбление, это был вызов, брошенный мне публично, в самом сердце петербургского высшего света. Ответить на него я был обязан.

— Пойдите прочь. Сейчас же! Иначе вас выкинут отсюда — я навис над адъютантом, ударив кулаком в свою раскрытую ладонь.

— Вы, граф, — вспылил Джунковский, — купили свой титул у какого-то итальянского аббата, который продаёт их направо и налево. Вам не место на этом балу, среди приличных людей. Вы — выскочка, проходимец!

В этот момент я понял — границы были пересечены. Это не просто личное оскорбление, это удар по моему статусу, по моей репутации, по всему, чего я добивался здесь, в России. В его словах звучало эхо всех тех сплетен, всех тех интриг, что плелись за моей спиной великими князьями и их приспешниками.

Я не произнёс ни слова, схватил адъютанта за ремень одной рукой, другой за шиворот. Резкий рывок — и Джунковский, словно тряпичная кукла, пошатнулся, потерял равновесие. Его ноги заскользили по полированному паркету, и он, не в силах сопротивляться, последовал за мной, словно на буксире. Я тащил его через весь бальный зал, через плотную толпу гостей, которые, застыв в оцепенении, наблюдали за этой сценой. Их лица, до этого полные светской невозмутимости, теперь выражали смесь шока, изумления и едва скрываемого любопытства. Несколько дам сдавленно вскрикнули, другие прикрыли рты веерами. Музыка, до этого игравшая, вдруг оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину.

Джунковский пытался сопротивляться, его руки судорожно цеплялись за воздух, но его сопротивление было бесполезным. Я просто был сильнее и тащил его к выходу, к парадным дверям, которые открыли перед нами ошарашенные лакеи. За нами тянулся шлейф из упавших с подносов официантов бокалов, разлитого шампанского, сдавленных возгласов и изумлённых взглядов.