Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 104

Он закатывает глаза, но всё равно идет за мной вверх по насыпи. Потому что Чума всегда так делает. Он ноет и жалуется, но всегда прикрывает мне спину, когда это важно.

Даже когда я веду себя как упрямый осел, который вот-вот утащит нас обоих в ад.

Глава 54

ПРИЗРАК

Мой затонированный внедорожник кажется гробом на колесах, и я сам везу себя на свои гребаные похороны.

Чарльстон кажется мучительно далеким от Айви, хотя до мотеля в Сидарбруке всего двадцать минут. Я сжимаю руль так сильно, что костяшки пальцев ноют сквозь перчатки без пальцев.

Каждый мильный столб затягивает узел в моей груди. Словно ребра обмотаны чертовыми цепями.

Медицинский центр Гордона стоит на окраине медицинского квартала Чарльстона — современное здание, которое слишком старается выглядеть уютным со своим теплым кирпичным фасадом и ухоженным ландшафтом.

Я езжу сюда с тех пор, как мне исполнилось...

Черт, я уже и не помню.

Кажется, целую вечность.

Кажется, это было только вчера.

Кажется, каждый визит сдирает очередной слой человечности с того, что от меня осталось.

В этот ранний час парковка наполовину пуста. Я сижу в машине целую минуту после того, как заглушил двигатель, просто дыша. Вдох через нос. Выдох через маску. Знакомый ритм паники, пытающейся вскарабкаться по горлу.

Покончи с этим.

Лицо администратора светлеет в тот же миг, когда она меня видит. Маргарет работает здесь почти так же долго, как я; ее каштановые волосы теперь прорезаны серебром, а мимические морщинки вокруг глаз стали глубже.

— Белмонт! — тепло говорит она. Будто мы старые друзья, а не пациент и персонал, чьи пути пересеклись при дерьмовых обстоятельствах. — Как ты поживаешь?

Я слегка киваю ей, показывая жестом простое «Хорошо», хотя она не знает языка жестов. Тем более моей импровизированной версии, которая лишь наполовину состоит из официального ASL.

Они никогда не называют меня Призраком, хотя теперь это мое официальное имя по документам. Я сменил его, когда официально взял фамилию Тейна. Белмонты не усыновляли меня — никто не усыновлял, я просто вышел из системы по возрасту, — но Тейн хотел сделать наше братство официальным.

Может, они думают, что «Призрак» — жестокое имя. Как будто называть меня так, как называла мать, когда лишилась рассудка, как-то более жестоко, чем притворяться, будто я всё еще тот мальчик, который умер.

Но она права.

Тот мальчик мертв.

Уже много лет.

Я просто нечто, носящее его труп.

— Просто присядь, мы тебя вызовем, — продолжает Маргарет, что-то печатая в компьютере. — А пока заполнишь небольшую анкету? — она пододвигает планшет через стойку. Те же формы, что и всегда. Я мог бы заполнить их во сне.

Текущие лекарства: нет.

Аллергии: нет.

Жалобы: существуют.

Жалобы, сука, существуют всегда.

Я втискиваюсь в одно из кресел — они никогда не бывают достаточно большими — и пытаюсь стать меньше. Невыполнимая задача, когда в тебе два двадцать и ты сложен как чертова гора.

Маленькая девочка, лет пяти или шести, сидит на полу в углу с игрушками, толкая деревянные машинки по треку. Ожоговый шрам на ее руке еще розовый, скорее всего, свежий.

Она пялится на меня.

Я поднимаю руку в неловком приветствии.

Она не машет в ответ.

Просто продолжает пялиться.

Мои пальцы барабанят по коленям. Не могу сидеть смирно. Мандраж ползает под кожей, как насекомые, заставляя каждое нервное окончание срабатывать неправильно. Я слишком хорошо знаю это чувство. Ожидание почти хуже самого приема.

— Белмонт?

Голос помощницы медсестры прорезает приемную. Она молодая, лет двадцати пяти, с той услужливой нервозностью, которая выдает новичка. Ее улыбка слегка меркнет, когда я встаю во весь рост.

Вот оно.

Этот непроизвольный шаг назад.

Это расширение зрачков.

Позади себя я слышу, как ребенок спрашивает маму самым громким шепотом в мире: «Мам, если у меня есть шрам, я тоже превращусь в гигантского монстра?»

Она звучит воодушевленно.

Я иду за ассистенткой по знакомому коридору.

Те же бежевые стены.

Тот же яркий белый свет, от которого болит голова.

То же чувство, будто иду на казнь.

Всё то же самое.

Так почему я так, блять, напуган?

— Если вы не против снять маску для фото, — говорит она профессионально бодрым голосом. — Для вашей карты.

Это та часть, которую я ненавижу больше всего. Мои руки нехотя тянутся к краю банданы, закрывающей нижнюю часть лица. Я замираю. Беру паузу, чтобы заставить себя успокоиться. Зрение сужается до крошечных точек, края расплываются серым туманом. Я стягиваю маску, движения мучительно медленные, чтобы не шокировать ассистентку всем сразу.

Ее глаза расширяются — всего на секунду — прежде чем она берет себя в руки. Профессиональная улыбка возвращается на место, как резиновая лента, слишком натянутая и напряженная. Но я это видел. Всегда вижу. Эту вспышку «о, бля», прежде чем они вспоминают, что должны относиться к этому клинически.

— Просто смотрите прямо перед собой, — говорит она голосом чуть выше обычного. — Это не займет много времени.

Щелчки камеры звучат как выстрелы. После каждой вспышки хочется провалиться сквозь землю. Она снимает меня с разных ракурсов: в анфас, в профиль, в три четверти. Документирует урода для своих архивов.

— Готово, — говорит она, слишком ярко, слишком быстро.

Я тут же натягиваю маску обратно. Ткань на моем изуродованном лице кажется броней, я снова могу дышать. Но ущерб нанесен. Холодное, тошнотворное чувство оседает в животе, будто я залпом выпил ледяной воды.

Она ведет меня в смотровую. Я в тумане, даже когда ассистентка оставляет меня одного, закрывая за собой дверь с мягким щелчком — будто думает, что я одичаю и нападу на нее, если она двинется слишком быстро.

Я слышу, как она шепчется с кем-то прямо за дверью, ее голос доносится до меня, несмотря на попытку говорить тихо.

«Твою мать, он выглядит как Веном. Все эти острые зубы... Боже... как он вообще настоящий? Как думаешь, он сделал это специально?»

«Сара», — тон старшей женщины резок. — «Это пациент».

Их шаги удаляются по коридору.

Специально?

Зачем мне, блять, этого хотеть?

Телефон вибрирует в кармане, и я вздрагиваю. Смотрю на экран, ожидая увидеть групповой чат с очередными «интересными фактами» от Виски, на которые никто не подписывался, но это Айви.

И она пишет мне лично.

Не всем.

Только мне.

Я долго смотрю на сообщение — и на сердечко в конце, — позволяя ему вернуть меня в реальность, прежде чем начать печатать. Я снова и снова удаляю ответ, не зная, что сказать.

Не хочу лгать.

Но и не хочу, чтобы она волновалась.

Думаю, это не будет ложью, если я скажу «да».

Благодаря ей я в порядке.

По крайней мере, сейчас.

Три точки появляются мгновенно.

Тихий хриплый смешок-рык вырывается из моего разрушенного горла.

Она продолжает писать, несмотря на мою очевидную неспособность отвечать длиннее пары слов — общение не мой конек, даже если бы я не был, блять, немым, — рассказывая мне обо всем: как они нашли еще более дурацкий фильм, который нам стоит посмотреть вместе позже, о повадках Тейна-«мамочки», о том, что кофе в мотеле на вкус такой, будто его фильтровали через потный носок.

С каждым сообщением узел в груди немного ослабевает.

Стук в дверь.