Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 51

Мои бедра рвутся вперед, вколачиваясь в неё с обновленной целью.

Одна из моих рук проскальзывает между нами, находя тот пульсирующий бугорок и растирая его жесткими, мелкими кругами, пока я врезаюсь в неё.

Мне нужно, чтобы она кончила снова.

Нужно, чтобы она кончила на мой узел.

Нужно чувствовать, как она распадается на части, пока я заявляю на неё права.

Её спина резко выгибается, внутренние стенки смыкаются на мне ритмичными толчками, когда она кончает снова, на этот раз сильнее.

Мое имя срывается с её губ сломленным криком, который я буду помнить до конца своей проклятой жизни.

Я толкаюсь еще раз, потом еще один; каждый раз мой узел цепляется за её вход.

Последним, осторожным толчком я вдавливаю его в неё в тот самый момент, когда сам кончаю с яростным оскалом.

Зрение застилает белая пелена.

Мое тело каменеет над ней.

Я смутно осознаю глубокий, гортанный звериный рев, вырывающийся из моего горла, пока я изливаюсь в неё; моя разрядка кажется бесконечной.

Мой узел намертво сцепляет нас вместе — полностью набухший и пульсирующий с каждой волной, прокатывающейся по мне.

Никогда не чувствовал ничего подобного.

Никогда не знал, что можно чувствовать себя так.

Целостным.

Когда волны спадают, и я остаюсь тяжело дышать, чувствуя головокружение, я осторожно переношу вес, чтобы не раздавить её, и перекатываю нас на бок.

Мы остаемся соединенными, и я прижимаю её к груди так крепко, словно она может раствориться, если я её отпущу.

Ничто в жизни не готовило меня к этому моменту.

К тому, как её глаза-океаны впиваются в мои, со всё еще расширенными зрачками.

К тому, как её тело прилегает к моему, словно она была создана для меня.

Мои пальцы дергаются в желании показать хоть что-то, что угодно, но мышцы остаются скованными, руки каменеют вокруг её хрупкой фигуры.

Всё, что я могу сделать, — это вглядываться в её лицо, ища любой проблеск боли или сожаления.

— Святое дерьмо, — наконец выдавливает она.

Я отвечаю тихим рокотом, собираясь поднять руку, чтобы спросить, в порядке ли она, но она сама поднимает дрожащую ладонь к моей щеке в маске.

— Мне хорошо, — бормочет она, словно читая мои мысли, и подается вперед, пока её лоб не упирается в мой. — Намного больше, чем просто хорошо.

Ком страха, застрявший у меня в горле, рассасывается.

Её слова проникают в меня, как спасение.

Не сломал её.

Не напугал.

Не заставил пожалеть о том, что она выбрала меня.

Вибрация заставляет меня вздрогнуть — но исходит она не от неё, а из моей собственной груди.

Глубокий, прерывистый рокот, который звучит почти как...

Её губы изгибаются в улыбке, когда её собственное тело отвечает нежным омежьим мурлыканьем.

— Ты мурлычешь для меня, — шепчет она, прижимая ладонь к моей груди. — Я и не знала, что ты умеешь.

Я тоже.

Для меня это больше похоже на рычание, но я согласен и на это.

Она экспериментально двигает бедрами и резко вдыхает, когда движение тянет там, где мы соединены.

Это ощущение прошивает меня, как молния, вырывая еще один непроизвольный рокот из глубины груди.

— Боже, ты везде огромный, — выдыхает она, и её внутренние стенки трепещут вокруг моего узла.

В её голосе нет страха.

Только благоговение.

Я издаю звук, средний между смешком и стоном.

История моей жизни.

Слишком большой.

Слишком много.

Слишком интенсивный.

Но в её глазах читается только нежность, когда она утыкается мне в шею.

— Идеальный, — шепчет она. — Ты идеален для меня. Мой альфа.

Что-то ломается внутри моей груди.

Что-то, что я замуровал много лет назад.

Мой альфа?..

Моя покрытая шрамами рука поднимается, чтобы обхватить её щеку; большой палец с благоговением поглаживает раскрасневшуюся кожу этой идеальной омеги.

Моя омега.

Моя.

Глава 30

ТЕЙН

— Итак... — тянет Виски, поднимая разбитое основание лампы. — Как думаете, мы сможем склеить это горячим клеем, или просто выбросим в кучу «разъебано до невосстановления»?

Я поднимаю взгляд от совка, в который сметаю битое стекло, и одариваю его немигающим взглядом.

— А сам как думаешь?

Виски пожимает своими массивными плечами и бросает основание лампы в картонную коробку, которую мы выделили для вещей, не подлежащих спасению. От удара керамика раскалывается еще сильнее — ну а как иначе.

— Поаккуратнее, — укоряет Чума с другого конца комнаты, где он методично ставит мебель на место и сортирует обломки в аккуратные кучки. Несмотря на то, что он только что участвовал в жестокой драке, он каким-то образом снова выглядит безупречно. Его длинные черные волосы собраны в идеальный низкий хвост, и он переоделся в свежую черную водолазку, которая, вероятно, стоит больше, чем весь гардероб большинства людей.

— «Аккуратнее» вышло в окно примерно в то же время, когда Призрак пробил твоей головой гипсокартон, — парирует Виски.

— Он промазал, — чопорно замечает Чума.

— Где-то на дюйм.

— Дюйм — это разница между визитом в больницу и легким неудобством.

Я отключаюсь от их перепалки, сосредотачиваясь на бардаке, который раньше был нашей гостиной. Ущерб значительный. Один диван еще можно спасти, но второй уничтожен полностью: каркас сломан, подушки распороты. Журнальный столик разлетелся в щепки. В одной стене вмятина в форме Виски, а в другой — несколько дыр размером с кулак Призрака. Стекло хрустит под ногами, сколько бы я его ни подметал.

А сверху, слабо, но безошибочно узнаваемо, доносится ритмичный стук. Я чувствую, как у меня дергается глаз.

Виски вскидывает голову, и на его лице расплывается дерьмовая ухмылка, когда он улавливает звук.

— Это что...

— Не смей, — предупреждаю я, наставляя на него метлу, как ружье.

— Но они же...

— Я знаю, что они делают.

— Нашему мальчику перепало! — ухмылка Виски становится шире, в глазах пляшет дьявольское веселье. — Кто бы мог подумать, что наш дикий братан-зверюга станет первым, кто...

— Мы можем, пожалуйста, — цежу я сквозь стиснутые зубы, — сосредоточиться на уборке этой зоны бедствия?

Чума отрывается от сортировки сломанных рамок для картин; его светлые глаза метнулись к потолку, когда сверху донесся еще один, более громкий стук и рык.

— Должен сказать, я удивлен, что обычный каркас кровати оказался достаточно прочным, чтобы выдержать...

— Вы оба, — рявкаю я, обрывая его, — хотите сегодня умереть? Вы этого добиваетесь?

— Просто делюсь наблюдениями, — мягко говорит Чума, но даже он не может скрыть легкое подергивание уголка губ.

Я сую руку в карман, выуживаю пульт, который выдернул из стены несколько минут назад, и направляю его на телевизор. Экран оживает, и я выкручиваю громкость на максимум. Из динамиков ревет хоккейный матч, голос комментатора гремит на всю комнату.

— ...И ДЖЕНКИНС ДЕЛАЕТ СЕЙВ СЕЗОНА! АБСОЛЮТНО НЕВЕРОЯТНЫЕ РЕФЛЕКСЫ ОТ ВРАТАРЯ «БЛЮ ДЖЕКЕТС»...

— Твою мать! — орет Виски, зажимая уши руками. — Ты хочешь нас оглушить?

Я указываю наверх и одариваю его тяжелым взглядом.

Посыл ясен.

Да. Я лучше оглохну, чем буду слушать, как мой брат трахает нашу омегу до потери пульса.

Чума закатывает глаза, но возвращается к разбору обломков.

— Поставь хотя бы что-нибудь романтичное, бро, — говорит Виски, запихивая остатки нашего журнального столика в мусорный пакет, который уже рвется сбоку. — Ты испортишь им атмосферу.

Я бросаю на него взгляд:

— Тебя это не напрягает? Разве дом стаи только что не перевернули вверх дном из-за того, что ты решил вломиться в лофт?

Виски пожимает плечами:

— Ну, я, очевидно, пиздец как ревную, но твоя реакция на это дерьмо настолько смешная, что помогает мне отвлечься.