Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 57

— Дерьмо, — бормочу я, скребя лопаткой по этому месиву. Яйца прилипли ко дну сковороды так, словно принесли клятву на крови никогда его не покидать. Я выкручиваю огонь посильнее, думая, что, может быть, это заставит их отстать.

Над сковородой тут же взвивается дым.

— Ублюдок! — я бросаюсь к переключателю, убавляя огонь, пока датчик дыма начинает свой пронзительный визг. Хватаю кухонное полотенце и неистово машу им под потолком, словно сдаваясь кухонным богам, которые явно ополчились на меня этим утром.

Датчик дыма наконец замолкает, но яйца уже не спасти. Я вываливаю почерневшее месиво в мусорное ведро и достаю из холодильника еще одну упаковку. Нашу четвертую за это утро. Такими темпами мы в одиночку спровоцируем дефицит яиц в стране.

Но я полон решимости сделать всё правильно. Стае нужно есть.

Нашей растущей стае.

События прошлой ночи прокручиваются в голове, пока я разбиваю очередную порцию яиц в миску. Омега — наша омега — наверху с Призраком. Звуки, которые они издавали. Запах жимолости, который всё еще висит в воздухе — теперь слабее, но безошибочно узнаваемый. Моя неудачная попытка поговорить с Чумой, закончившаяся тем, что он посмотрел на меня так, будто я предложил вместе ограбить банк.

Я даже не уверен, чего пытался там добиться. Запах течки омеги, должно быть, расплавил мне мозги похлеще этих яиц.

Кстати, о них...

Я выливаю новую партию на чистую сковороду, на этот раз сделав огонь поменьше. Может, в этом весь секрет.

— Что, черт возьми, ты творишь с этими несчастными яйцами?

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Чума. Этот четкий, осуждающий тон может принадлежать только одному человеку.

— Готовлю завтрак, — кряхчу я, не отрывая взгляда от своей развивающейся кулинарной катастрофы. — А на что это похоже?

— Похоже, ты проводишь научный эксперимент на тему того, как быстро белок можно превратить в углерод, — он подходит ближе, и его запах — чистый и резкий, как свежий снег — бьет мне в нос по мере его приближения. Он только что из душа; длинные черные волосы собраны в идеальный низкий хвост, на нем черная водолазка, облегающая стройную фигуру.

После нашего странного ночного разговора я не уверен, как себя с ним вести. Поэтому я возвращаюсь к тому, что умею лучше всего.

Быть засранцем.

— Ну, если думаешь, что сможешь лучше, красавчик, милости просим, — я делаю шутливый поклон и отступаю в сторону, указывая лопаткой на плиту.

Чума с отвращением смотрит на дымящуюся сковороду:

— Хуже сделать у меня вряд ли получится.

— Тогда докажи это делом.

Он вздыхает тем самым многострадальным вздохом, от которого мне хочется либо ударить его, либо... что-то еще, о чем я сейчас не думаю. Дерьмо, мои провода перемкнуло к чертовой матери. Без единого слова он забирает лопатку из моей руки; его пальцы задевают мои всего на секунду дольше необходимого.

Я отступаю назад, скрещивая руки на груди, и прислоняюсь к столешнице, наблюдая за его работой. Чума выбрасывает мою последнюю яичную попытку в мусорку и моет сковороду, всё это время что-то бормоча себе под нос.

— Знаешь, — говорю я, глядя, как он идеально разбивает яйца в миску, — для человека, который ведет себя так, словно он выше базовых человеческих потребностей, ты неплохо разбираешься в кухне.

— До того как присоединиться к этой команде, я много лет жил один, — отвечает он, не поднимая глаз. — В отличие от некоторых, я не считаю еду на вынос отдельной пищевой группой.

— В суши есть все пищевые группы, которые тебе когда-либо понадобятся.

Он взбивает яйца с небольшим количеством молока и чем-то похожим на... это что, свежая зелень? Где, блять, он её нашел на нашей холостяцкой кухне-пустоши?

— Итак, — говорю я, потому что, очевидно, не могу держать рот на замке, даже когда это в моих интересах, — насчет прошлой ночи...

— Мы это не обсуждаем, — его тон не оставляет места для споров, пока он выливает яйца на разогретую сковороду.

— Какую именно часть? Омегу? Драку? Или ту часть, где ты практически вышвырнул меня из своей комнаты?

Его плечи слегка напрягаются — единственное свидетельство того, что мои слова задели за живое.

— Никакую.

— Мы не можем просто притворяться, что ничего из этого не было.

— Еще как можем, — он помешивает яйца так, словно не дать им прилипнуть к сковороде — самая простая вещь на свете. В отличие от моих подгоревших попыток, его яйца получаются пушистыми, золотистыми и идеальными.

Я уже собираюсь надавить сильнее — потому что я так всегда делаю, давлю, пока что-нибудь не сломается, — когда дверь кухни распахивается.

И из всех возможных людей это оказывается Призрак.

Наш товарищ по команде ростом за семь футов заполняет собой дверной проем; его массивная фигура почему-то выглядит менее угрожающе, чем обычно. Его неровно остриженные темные волосы взлохмачены так, будто он трахался с утра до ночи. Но это не единственное отличие.

Он выглядит... расслабленным. Настолько расслабленным, насколько Призрак вообще может выглядеть. И он с ног до головы пропитан запахом жимолости.

Запах омеги въелся в него как вторая кожа; он настолько сильный, что кажется, будто она в комнате вместе с нами. Мои ноздри непроизвольно раздуваются, и я замечаю, как руки Чумы замирают всего на долю секунды над яйцами, которые он готовил как ебаный робот.

Мне стоит огромных усилий оставаться на месте и не обнюхивать его, как собака, просто чтобы получше уловить этот сладкий аромат жимолости. Почти уверен, что на этот раз он бы пробил мной стену насквозь, но оно того бы, блять, стоило.

— Доброе утро, здоровяк, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, несмотря на то, что мой внутренний альфа внезапно перешел в режим повышенной готовности. — Хорошо спалось?

Синие глаза Призрака слегка сужаются от моего тона, но он коротко кивает, прежде чем направиться к шкафчику. Он открывает дверцу и начинает целеустремленно рыться на полках.

На кухне повисает неловкая тишина. Чума сосредотачивается на яйцах так, словно проводит операцию на мозге, а я разрываюсь между желанием задать Призраку миллион вопросов и нежеланием, чтобы мне в прямом смысле оторвали голову. Воспоминание о нашей вчерашней драке всё еще свежо. Гостиная выглядит так, будто по ней пронесся торнадо, несмотря на все наши усилия по уборке, и Тейн сейчас на улице разговаривает с парнями, вывозящими мусор.

— Итак, — говорю я, внезапно желая заполнить тишину, — омега...

Голова Призрака резко поворачивается ко мне; из его груди вырывается низкий рокот. В синих глазах вспыхивает предупреждение.

— ...кажется милой, — неубедительно заканчиваю я.

Рык стихает, но взгляд Призрака остается прикованным ко мне на удар сердца дольше, чем это было бы комфортно, прежде чем он возвращается к своему занятию. Он достает сковороду из шкафа и ставит её на плиту рядом с идеальными яйцами Чумы, а затем бросает на столешницу пачку сливочного масла. Ну, технически, он швырнул её на столешницу, но для Призрака это не считается за «швырнул».

— Ты... готовишь? — я не могу скрыть удивления в голосе. Я в жизни не видел, чтобы этот дикий альфа готовил, а он сразу переходит к тяжелой артиллерии.

Призрак игнорирует меня, разворачивает целую пачку масла и бросает её на сковороду, выкрутив огонь на максимум. За считанные секунды масло начинает дымиться.

Мы с Чумой переглядываемся. В кои-то веки мы абсолютно согласны друг с другом. Призрак понятия не имеет, что, блять, он делает.

— Может, убавишь огонь немного, бро, — осторожно предлагаю я.

Призрак бросает на меня еще один взгляд, но слегка поворачивает ручку. Он берет буханку хлеба и бросает два куска в дымящееся масло. Шипение раздается немедленно и агрессивно.

— Нам стоит ему помочь? — бормочу я Чуме, понизив голос.

— Ты имеешь в виду, стоит ли мне ему помочь, — поправляет Чума. — Мы уже выяснили, что на кухне от тебя нет никакого толку.