5 Братьев (ЛП) - Дуглас Пенелопа - Страница 80

— Спасибо.

Через мгновение я слышу, как внизу закрывается дверь; наверное, мне стоило попросить ее передать Мариетт, что я опоздаю.

— Можешь сделать еще холоднее, пожалуйста? — просит он меня.

Я делаю. Закрываю глаза и чувствую, как он делает глубокий вдох. Вода льется мне на волосы, словно водопад.

— Так лучше, — говорит он.

Его плечи расслабляются. Я слезаю с него и сажусь рядом в ванне.

Наконец он снова открывает глаза.

— Не говори им.

Я хочу пообещать ему, что не скажу, но не уверена, что это будет правильно. Он быстро падает в бездну. Что, если он покончит с собой, а я буду жалеть, что не испробовала всё?

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорю я.

Это всё, что я знаю наверняка.

Слизав воду с губ, он выглядит так, словно собирается что-то сказать, но ему требуется несколько секунд, чтобы произнести слова.

— Я... — он делает вдох. — Я не знаю, почему я так себя чувствую. Раньше такого не было, — его тон становится немного тверже. — И именно это выбивает почву из-под ног, потому что ты не знаешь, как это исправить.

Я знаю, что волшебных слов не существует.

— Это просто черная туча, которая нависает над тобой и преследует по пятам, — говорит он мне, и я вижу, как в его глазах снова собираются слезы. — Если ты голоден, ты ешь. Если ранен, идешь к врачу. Если опаздываешь, едешь быстрее. У меня есть дом, здоровая семья, немного денег в банке, свой бизнес, средства, чтобы обеспечивать себя и тех, кто рядом, так почему я так себя чувствую? Как мне это остановить?

Устали бороться. Устали от проблем. Устали от того, что ничего никогда не меняется... Устали от денег. От людей. От самих себя. В тот день он говорил о себе.

— И в такие моменты, — продолжает он, — я точно понимаю, почему она не смогла продержаться до понедельника, когда могла бы пойти к другому врачу. Она не могла терпеть это чувство ни секундой больше. Она просто хотела, чтобы это прекратилось. С нее было хватит.

— Я хочу женщину. Хочу детей, — говорит он мне. — Я вижу ее в своей голове, Крисджен. Моего ребенка внутри нее, который будет точной ее копией, и я знаю это, когда смотрю ей в глаза в душе. Я хочу этого. Я хочу всего этого.

Он сглатывает, его кадык слегка дергается.

— Но именно поэтому она это сделала, — говорит он. — Теперь я знаю, почему моя мать это сделала. Она любила нас слишком сильно, чтобы позволить нам видеть ее слабой хотя бы на минуту дольше. Она перестала быть с нами задолго до того, как умерло ее тело, и просто больше не могла выносить осознание этого. Моя женщина где-то там, и я позволю ей найти другого мужчину, потому что меня убьет, когда я ее подведу. Я не хочу, чтобы она видела это. Я не хочу, чтобы кто-либо из них это видел, — слезы текут по его лицу, он крепко зажмуривается и отворачивается. — Просто уйди. Пожалуйста, просто уйди.

Я вытираю воду с глаз. Я ничего не скажу Арми или остальным. Пока. Он говорит, а это уже больше, чем пятнадцать минут назад.

— Моя бабушка по материнской линии тоже покончила с собой, — говорю я ему. — Таблетки. Примерно в то же время, что и твоя мама, если так подумать.

Именно тогда всё пошло наперекосяк у моей мамы и в браке моих родителей.

— Мне было всего десять, поэтому я мало что помню, — говорю я, — но я точно помню, что до этого семья была очень дружной. Моя мать и ее братья с сестрами виделись постоянно, вместе проводили праздники, их дети — мои двоюродные братья и сестры — все были лучшими друзьями. Мы были семьей.

Теперь он дышит ровно; холодная вода, к счастью, помогает.

— С тех пор мы почти не виделись, — рассказываю я ему. — Как бы ни было разбито ее сердце, как бы отчаянно она ни жаждала покоя от того, через что проходила, она была тем клеем, что нас связывал. Возможно, она думала так же, как и ты, как твоя мама — что она избавляет нас всех от боли. Избавляет от необходимости возиться с ней. Избавляет от сердечной боли из-за ее сердечной боли, но... ее жизнь была важнее, чем она думала, — я больше не плачу из-за этого, но трудно не представлять, какой была бы жизнь — какой была бы моя мама, — если бы бабушка знала, как сильно ее любили. — Наша семья развалилась после ее ухода. Она не была обузой или слабой. Она была так важна для нас.

Я смотрю на него.

— Никто не может сказать тебе, что ты обязан остаться, — я не могу сдержать катящиеся слезы. — Никто не знает, каково это, и ты живешь не только ради того, чтобы спасать всех остальных от них самих.

Мне требуется минута, чтобы успокоиться, потому что мне хочется кричать ему, что он должен остаться. Что мы будем без тебя делать? Ты должен о них заботиться.

Это всё, что удерживало его здесь до сих пор, и это больше не работает.

Я могу сказать лишь то, что знаю наверняка.

— Будут тяжелые дни, Мейкон. Будет еще больше таких дней, как этот. Когда будет по-настоящему больно просто встать на ноги. Смотреть людям в глаза.

Мне хочется прикоснуться к нему — к его руке, хоть к чему-нибудь, — но я сдерживаюсь.

— Но будут и такие дни, до которых никто не сможет дотянуться, — шепчу я. — Будут дни, когда ты будешь самым сильным человеком в комнате, и без тебя они бы не справились. Будут дети, и поездки на машине, и укрытия от ураганов с пивом и фильмами, и бои едой, и младенцы, и мороженое в кофейных кружках.

Его голова слегка поворачивается, и я вижу его глаза.

— И ранние утра в теплых постелях, — говорю я, — когда за окном льет дождь и звенят «музыки ветра», а ты обнимаешь ее, и эти чувства, которые ты испытываешь сейчас, кажутся такими далекими, и ты не можешь перестать ее целовать. Тебе понравится быть живым.

Он закрывает глаза, словно это воспоминание, и она реальна, и он хочет ее.

Я держу его за локоть с внутренней стороны, и наконец он опускает на меня взгляд. Его карие глаза блестят, белки покраснели, но, боже, в этот момент он выглядит моложе Трейса.

— Ненавижу, что ты видишь меня таким, — говорит он едва слышным шепотом.

Я слегка улыбаюсь и повторяю:

— Ты можешь позволить одному человеку увидеть тебя таким, — и прижимаюсь щекой к его плечу. — У меня стальные нервы.

Время идет, крошечный лучик солнца в комнате ползет по полу; я вытаскиваю его из душа и помогаю надеть джинсы. Зашториваю окна, включаю вентилятор, чтобы заглушить шум, переодеваюсь в одну из его футболок и спортивные штаны, а затем ложусь с ним на кровать. Обнимая подушку, я лежу лицом к нему, а он — ко мне; я наблюдаю за ним еще долго после того, как он засыпает. Парни возвращаются домой, детский смех вместе с запахом пиццы поднимается по лестнице и проникает сквозь дверь; я хочу, чтобы он поел, но не стану его будить. Ему нужно проспать целую неделю.

Шумит вода, время купания, дети в постели, комнату Мейкона никто не беспокоит; я снова просыпаюсь, переворачиваюсь и вижу, что уже начало двенадцатого ночи. В доме тихо. Я придвигаюсь ближе; тепло его тела вызывает легкое покалывание под моей кожей. Он спит, и я как можно тише выбираюсь из постели, покидая комнату.

Внизу все комнаты пусты, и когда я захожу на кухню, вижу только Арми, сидящего за столом в темноте. Он потягивает виски из стакана.

Я выдвигаю стул и сажусь, глядя на него, хотя он на меня не смотрит.

— Та история, которую ты мне рассказывал, — спрашиваю я, — о мужчине, который хотел заплатить вам с Мейконом, чтобы вы переспали с его женой...

Он не шевелится.

— Мейкон сделал это, да?

Арми крутит стакан по столу, его челюсть напрягается, пока он не отрывает от него взгляд.

— Ты не смог. Ты ушел, — говорю я. — А он остался.

То, что он ничего не говорит, само по себе является достаточным ответом.

Теперь всё обретает смысл.

— Вот почему он почти не появляется в Заливе, — в голове всё кружится. — Вот почему он никогда не ходил на игры Лив.

Я знала, что она пыталась делать вид, будто всё понимает, но это было не так. Да и как она могла? Она понятия не имела, какое дерьмо он носил в себе.