5 Братьев (ЛП) - Дуглас Пенелопа - Страница 96

Он снова подается вперед, берет меня за лицо и прижимается своим лбом к моему.

— Садись в мою машину, — шепчет он. — Не одевайся. Ничего не бери. Просто садись в машину.

— Она никуда не пойдет...

Он отрывается от меня и идет на мою мать, заставляя ее попятиться.

— Я не хочу слышать твой голос. Скажешь еще слово, и пожалеешь об этом.

Она делает короткие, неглубокие вдохи, явно потрясенная.

И впервые за долгое время я вспоминаю о его репутации.

Люди не просто так его боятся. Может, и не тогда, когда она платила молодому парню, который отчаянно нуждался в деньгах, но жизнь не делала из него монстра. Это сделали такие люди, как она.

Моя мать пятится и достает телефон.

— Я звоню в полицию.

Она выбегает из комнаты.

Но он остается.

Я заглядываю ему в глаза.

— Как давно ты знал, кто я? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз, и когда он расправляет плечи, я понимаю. — Я всегда знал, кто ты.

Разум наводняют все моменты: когда я была в его доме, за его столом, работала в его ресторане, приносила ему еду, вешалась на него в ту ночь в гараже... Он знал, что я ее дочь.

— В тот вечер ты послал Арми за мной, чтобы предложить мне работу, — говорю я, вспоминая слова Трейса. — Ты собирался использовать меня?

— Если бы я собирался использовать тебя, у меня была уйма возможностей, — говорит он. — Я мог бы позволить тебе снять то видео с моими братьями.

Он снова берет меня за лицо.

— Я послал Арми за тобой в тот вечер, потому что ты мне нравилась, — шепчет он. — Потому что мне было мало. Потому что я никогда не видел, чтобы женщина была так нежна с собой и так себя ласкала. Потому что я не хотел, чтобы ты была там, где я не смог бы видеть тебя каждый день.

Моя губа дрожит. Почему он мне не сказал? Собирался ли он вообще?

Я не замечаю, что пролила слезу, пока он не вытирает ее большим пальцем.

— Я хотел, чтобы ты была рядом, потому что, когда ты плакала, я чувствовал это и знал, что это место убьет и тебя тоже, и впервые за долгое время во мне проснулось желание защищать. Я хотел, чтобы ты была в Заливе, где я мог бы беречь тебя.

Я ему верю. Это звучит в его духе. Да и Мейкон не из тех, кто когда-либо испытывал нужду лгать.

Но я верю всем. В этом моя проблема. Я предполагаю, что все люди хорошие, честные и с чистыми намерениями, и не могу вспомнить ни единого случая, когда бы мне это не вышло боком. Я наивная и глупая, и во мне нет ни капли житейской хитрости, как у Клэй или Лив. Или как у Арасели.

Я до сих пор думаю, что единороги вполне могут существовать, а Мейкон готов поджечь рождественскую елку.

Он качает головой, замечая это в моих глазах.

— Не делай этого. Не надо.

— Сколько раз?

Он часто моргает.

— Крисджен, пожалуйста.

— Сколько? — рявкаю я.

Мне нужно знать, сколько раз они оставались наедине. Был ли он с ней в душе? Где она трогала его? Он целовал ее?

Плотно сжав губы, он отвечает:

— Несколько.

— Несколько — это три, или несколько — это десять?

Он опускает глаза.

— Несколько — так, что я вычеркнул это из памяти.

Я горько смеюсь, пятясь назад.

— Наверное, ей понравилось.

Должно быть, он делал достаточно всё правильно, раз она продолжала возвращаться. Почему он мне не сказал? Он знает всех, с кем я спала. Он знал еще до того, как между нами что-то было. Мне не нужен его список, но я должна была знать о своей гребаной матери!

Он делает шаг ко мне, но я отступаю, разрывая свое сердце на части этим единственным шагом.

Я люблю его.

Но я в смятении. Мне нужно подумать.

— Крисджен, я был ребенком, — умоляет он, — с невероятным грузом на плечах. Я никогда не хотел больше об этом думать! А спустя годы появилась ты. В моем доме. Постоянно. С босыми ногами и этой своей красивой улыбкой. Твоя музыка, твои свечи, твое маленькое чертово счастливое сердечко... я и представить не мог, что это случится!

Я роняю подушку, закрывая лицо руками. На меня обрушиваются образы: они вместе в постели. Должно быть, они разговаривали. Прелюдия. Смех. Какая-то его часть должна была получать от этого удовольствие, так ведь?

О боже. Слезы текут ручьем. Я не могу думать ни о чем другом. Я вижу только их. Я всегда буду видеть их в своей голове. Меня сейчас стошнит.

— Ты должен был сказать мне, — всхлипываю я. — Ты должен был...

— Что? — рычит он. — Что я должен был?!

Я вздрагиваю, опускаю руки и смотрю на него сквозь слезы.

— Должен был держаться от тебя подальше? — кричит он, наступая на меня. — Должен был отпустить тебя? Это я должен был сделать? — он сметает рукой всё с моего стола на пол. — Просто, блядь, отпустить тебя?!

Я тяжело дышу, пока мои карандаши и ручки катятся по стулу и падают на пол.

Он хватает меня, обвивая одной рукой за талию, а другой сжимая мое лицо. Он жестко целует меня, перекрывая дыхание, но отпускает прежде, чем я начинаю вырываться.

Он смотрит мне в глаза.

— Твоя мать просто завидует, что тебе ни разу не пришлось мне платить, — произносит он низким голосом, полным презрения. — На самом деле, мне это доставило огромное удовольствие.

Он отталкивает меня, вытирает губы, словно стирая меня со своего рта, и достает из кармана купюру.

Он пятится назад, оставляет ее на углу моего стола и выходит за дверь.

— Передам Далласу, что его очередь.

28

Мейкон

Я вылетаю из дома, срывая с себя галстук и разрывая рубашку.

Те пуговицы, что еще остались после прошлой ночи, отлетают на подъездную дорожку. Пошла она.

Она перетрахалась почти со всеми спальнями в моем доме, переспала с членами моей семьи, которых я вижу каждый день. И она сама этого хотела. В Каре Конрой не было ничего, чего бы я желал. Настолько, что я едва мог смотреть на ее дочь, когда прошлой весной она начала тусоваться с Трейсом. Каждый раз, когда она была рядом, это служило постоянным напоминанием о Сент-Кармен. Так, как Клэй никогда не была.

Я распахиваю дверь пикапа, забираюсь внутрь, завожу двигатель и срываюсь с подъездной дорожки так быстро, как только могу.

На улице светло, рассвет давно миновал, но я не знаю, который час. Парни, наверное, уже на работе.

Мои руки дрожат, но я не знаю почему. Я, блядь, не злюсь. И не расстроен. Я ничего не чувствую. Она — никто. Ничего особенного.

Движение перед глазами расплывается, я моргаю, чувствуя влагу на ресницах. Вдавливаю основание ладони в глаза, чтобы прояснить зрение. Наверное, они уже на работе.

Дорога стелется передо мной, деревья проносятся мимо — машины — а я еду на автопилоте. Одна рука вытянута и лежит на руле, другая опирается на дверцу; я раз за разом провожу ладонью по волосам.

— Не надо, — я резко отстранился. — Мне это не нравится.

Я провел языком по внутренней стороне губы, чувствуя вкус собственной крови.

Она сжала мою шею.

— Просто сделай так, чтобы он встал, — говорит она мне. — Это твоя работа.

Я не могу дышать. Больно. Голова раскалывается. Блядь.

Гудок клаксона возвращает меня в реальность, и я резко сворачиваю на обочину. Останавливаюсь, роняю голову на руки, напрягая каждую мышцу, чтобы сдержать боль.

Я не думал об этом годами. Каждый раз, когда воспоминания пытались прорваться, я отталкивал их — не потому, что то, что мне приходилось делать, было так ужасно, а потому, что ужасно было то, чего они от меня хотели.

Люди постоянно трахаются за деньги, но они платили не за секс. Они платили за то, чтобы трахать прислугу. Пустое место.

До этого я никогда не занимался сексом с женщиной, которая бы мне не нравилась. Я всегда знал ее. Она мне нравилась. У меня никогда не было случайных связей на одну ночь. Это никогда не заставляло меня чувствовать себя паршиво.