Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга - Страница 2

Сердце снова бешено застучало. Я снова потянулась к тумбочке. И вскрикнула. Потому что никакой тумбочки рядом с кроватью не было. Да и сама кровать была незнакомой.

И комната была не моей. Не той, в которой я засыпала.

Эта комната была куда просторней и светлей. И дышалось в ней почему-то легче. Впрочем, причина этого стала понятна довольно быстро — тут было открыто окно.

И это тоже было странно. Потому что спать с открытым окном в центре Москвы было решительно невозможно.

А в этой комнате и воздух был совсем другой — чистый, свежий. Каким бывает за городом после грозы.

Я даже подумала, что это просто сон. И что я скоро проснусь и всё будет по-прежнему. Но на всякий случай встала с кровати и подошла к окну. Потому что хотелось понять, что же такое мне снится.

Из окна была видна улица. Но не привычная мне улица с высокими серыми многоэтажками и вереницами стоявших в пробке машин. Нет, дома тут были двухэтажными, с разноцветными фасадами с милыми балкончиками и двускатными крышами. Как в каком-нибудь маленьком провинциальном городке.

Я даже улыбнулась — до того аутентичной показалась мне эта картинка. А ведь я уже забыла, когда улыбалась последний раз.

Но когда по улице проехал конный экипаж, улыбаться я перестала. Для сна всё это было слишком реалистичным. И цоканье копыт о булыжную мостовую, и крик кучера, и звук захлопнувшейся дверцы.

— Проснулись, барышня? — услышала я вдруг за своей спиной.

И я закричала.

Обычно во сне кричат от ужаса. Когда видят что-то страшное. Но здесь ничего страшного, вроде бы, не было. И вопрос мне задала девушка приятной наружности, что стояла сейчас на пороге.

На голове у нее был белый чепчик, а поверх темного платья был надет белый передник. Она была одета так, как одевались горничные в каком-нибудь фильме о прошлых веках. И в руках у нее был поднос со стоящим на нём стаканом молока.

— Ох, напугала я вас? — расстроилась она. — А я постучаться хотела, да подумала, вдруг вы спите еще. А я вам молочка принесла. Доктор непременно велел вас молоком поить да пожирнее. А то вон вы худенькой какой стали.

Она смотрела на меня с сочувствием. Разговаривала она со мной как со старой знакомой, ничуть не удивляясь тому, что я была в этой комнате.

Она поставила поднос на маленький столик у окна.

— Желаете сразу причесаться и переодеться или мне попозже зайти?

Я растерянно смотрела на нее и не знала, что сказать. Она расшифровала это по-своему.

— Да нешто же так можно убиваться, Екатерина Николаевна? Маменьку вашу всё одно не вернуть. Уж что случилось, то случилось.

Екатерина Николаевна? Теперь я уже вообще ничего не понимала. Она назвала меня моим настоящим именем. И говорила о смерти мамы.

Я словно попала в Зазеркалье, где происходили ровно такие же события, но с моим двойником, с которым сейчас мы поменялись местами. Теперь я уже хотела проснуться как можно скорей. Потому что всё то, что окружало меня сейчас, стало оказывать на меня какое-то странное умиротворяющее воздействие.

Мне почему-то было здесь лучше, спокойнее. Возможно, подсознательно мне хотелось оказаться как можно дальше от Москвы, от тети Сони с ее гнусными интригами и от того, что напоминало мне о моей потере.

Я хотела спросить, где я нахожусь, но подумала, что этот вопрос покажется горничной странным. Пока я во всём не разобралась, мне следует больше молчать и позволять говорить другим, вылавливая из их слов крупицы полезной информации.

— А платье какое хотите надеть? Снова темное? А может, уже посветлее? Есть у вас такое кремовое, с цветочками. Хотите его принесу?

Я кивнула. Я заметила зеркало в углу комнаты и теперь уже хотела, чтобы горничная ушла. Тогда я смогла бы на себя посмотреть.

И через пару секунд после того, как за ней закрылась дверь, я уже смотрела на свое отражение.

Было странно, но одновременно я и узнавала себя, и не узнавала. Сказать, что это был другой человек, я не могла. Но и на себя саму я была не в точности похожа. Вроде бы тот же рост и каштановый цвет волос, те же зеленовато-карие глаза, пухлые губы и худенькая фигура.

Но я никогда не носила такую прическу, предпочитая короткие волосы. А здесь у меня была коса, да такая толстая, что я с трудом смогла обхватить ее рукой. И на мне была надета длинная белая, с красивыми кружевами ночная сорочка.

Во рту пересохло, и я подошла к столику и залпом выпила полстакана молока. А оно тоже было другим — гуще, жирнее. У нас такой жирности не бывало и сливок.

Горничная вернулась с платьем в руках.

— Вот, барышня, я его давеча нагладила как раз.

Я не стала спорить и послушно переоделась в действительно красивое, в мелкий цветочке платье. В талии оно было мне чуть велико, но когда девушка повязала поверх платья кушачок, то стало совсем хорошо.

— Кушать вам надо больше, Екатерина Николаевна. Я уже и к завтраку накрыла! А к десяти часам, ежели вы не забыли, дядюшка ваш, Платон Константинович пожалует. О чем-то важном он поговорить с вами хотел.

Дядюшка? Мне сразу стало страшно. Как я смогу разговаривать с ним о чём-то важном, если я даже не знаю, кто я такая? И ничего не знаю о нём самом!

— Газету свежую принесли, — доложила, переплетая мне косу, горничная. — Может быть, надо уже от нее отказаться? Ведь полтора рубля в год на дороге не валяются. А вы их нынче и не читаете совсем.

Точно! Газета! Так я хотя бы буду знать, где я нахожусь!

Глава 2. Дядюшка

Поскольку в доме, в котором я оказалась, я совсем не ориентировалась, то я следовала за горничной по пятам. Так мы и пришли в столовую залу — большую комнату, в центре которой стоял накрытый к завтраку овальный стол. Завтрак был скромным, если не сказать скудным — вареное яйцо, два куска белого хлеба, намазанных тонким слоем масла, да чай с малиновым вареньем.

И поскольку горничная считала такой завтрак само собой разумеющимся, я сделала вывод, что так тут питались не первый день. А значит, финансовое положение этой Кати Данилевской оставляло желать лучшего. Да и то, что горничная пыталась сэкономить на газете аж полтора рубля, тоже о многом говорило.

Я с удовольствием съела и яйцо, и хлеб. А когда на второй кусок хлеба я намазала еще и варенье, стало совсем хорошо. И чай был таким крепким и душистым, что я аж зажмурилась, пытаясь запомнить его волшебный аромат.

Горничная (а ведь я так и не знала ее имени!) принесла газету, и мои руки невольно задрожали, когда я взяла свежий, еще пахнущий типографской краской номер.

Это были «Московские ведомости». Значит, я сейчас тоже находилась в Москве! Но как же эта Москва разительно отличалась от той, к которой я привыкла.

Еще до того, как я взглянула на дату выхода газеты, я определила по убранству комнат и фасону платья, что переместилась я примерно во вторую половину девятнадцатого века. И теперь, увидев на первой полосе надпись «№ 121, среда, 5-го июня 1867 года», я поняла, что не ошиблась.

Меня охватило волнение. Всё больше и больше я убеждалась в том, что это был не сон. Кажется, я и в самом деле переместилась во времени и попала на полтора столетия назад. Но где же тогда была сейчас настоящая Екатерина? Мне трудно было об этом не думать. Попала ли она в мое время (а для неподготовленного человека перемещение в двадцать первый век могло стать серьезным испытанием) или вовсе исчезла (что, по моему разумению, было куда худшим вариантом)?

Я запрыгала взглядом по газетным заголовкам. Почти все они содержали те буквы, которые вышли, а вернее было бы сказать, выйдут из употребления после октябрьской революции. И поначалу это сильно отвлекало меня. Но тексты были вполне читаемы, и довольно быстро я перестала обращать внимание на непривычных знаках и сосредоточилась на содержании статей.

Прежде всего, я обратила внимание на подзаголовок «Газета политическая и литературная, издаваемая при Императорском Московском университете».