Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга - Страница 23

Я вернулась в дом, поела прямо на кухне. А когда я поднялась на второй этаж, то увидела, что Алябьевы сидят в столовой за столом, который так и не был накрыт к ужину.

— Где носит эту Глафиру? — сердито спросила Юлия Францевна. — Она сегодня целый день будто не в себе. Во время обеда забыла подать хлеб и недосолила рыбу. А теперь опаздывает с ужином.

— Об ужине сегодня вам придется позаботиться самим. На этот вечер я освободила Глафиру Авдеевну от работы.

— Что? — Алябьева буравила меня сердитым взглядом. — Но это просто возмутительно! Вы что же, прикажете нам оставаться голодными?

Но сердитой сейчас была не только она, но и я сама.

— Почему же голодными? На кухне есть еда. Надеюсь, где находится кухня, вы знаете? Там есть куриный бульон и остатки рыбы от обеда. Ах, да! Еще есть земляника! Ваша старшая внучка, кажется, любит ее?

Когда я говорила это, то смотрела на Татьяну. И заметила, как на ее щеках вспыхнул румянец. Она поняла намек, но, похоже, ее не понимала, к каким последствиям привело ее самоуправство.

— Не понимаю, при чем тут моя внучка? И я видела в окно, что приезжал доктор. Что он тут делал, не изволите сказать?

— Ну, почему же, изволю, — усмехнулась я. — Он приезжал к девочке, которую Татьяна Аркадьевна третьего дня отправила собирать ягоды под дождем. И запретила возвращаться домой, пока та не наполнит ими корзинку. Девочка ослушаться не посмела и теперь не может подняться с постели. И не известно, поднимется ли вообще. За священником я уже послала.

Я всё еще смотрела на старшую барышню. Теперь в глазах ее плескался ужас.

Но я не стала ждать ни ее слёз, ни пустых сожалений. Я просто ушла к себе в комнату и стала молиться. Сама я не была особо набожной, но здешняя Екатерина Николаевна, кажется, знала много молитв, потому что сейчас они вдруг всплыли в моей голове, и я произносила их снова и снова.

Глава 29. Разговор за завтраком

Я была не уверена, что в эту ночь смогу заснуть, но стоило хотя бы попытаться. Взяла в кровать толстый журнал «Отечественные записки», несколько номеров которого я отыскала в этом доме. И обнаружила в нём начало романа «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского.

Начала читать, и мысли о сне сразу пропали. Сам роман я прежде не читала, но смотрела снятый по нему сериал. Слышала, что финал в книге был куда мрачнее, чем в фильме. И это как раз соответствовало моему нынешнему настроению.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Первая мысль была о том, что это пришла Глафира Андреевна. Сердце сразу ухнуло в пятки. Раз она решилась побеспокоить меня в такое время, то речь шла о чем-то серьезном.

Закрыла журнал, вскочила с кровати.

— Да-да, войдите!

Дверь приоткрылась. Но на пороге стояла не Юшкова, а Татьяна. Она держала в руках свечу, и в ее свете лицо девочки казалось странным — из-за игры теней его выражение менялось с пугающей быстротой. А еще я заметила покрасневшие от слёз глаза.

— Ну, что же ты, заходи!

До этого я обращалась к ней исключительно на «вы», но это «ты» вырвалось сейчас как-то само собой.

Но она замотала головой и осталась стоять на том же месте.

— Я пришла, чтобы сказать вам, что я не хотела… Я не думала, что так получится… С Глашей.

Я могла бы прочитать ей целую лекцию о том, что в ее возрасте уже нужно бы научиться думать. Особенно, если она о себе столь высокого мнения.

Но сейчас это было бы неуместно, и никому бы не стало от этого легче. Хорошо, что она что-то поняла и сама. Может быть, воспитание Юлии Францевны еще не совсем испортило ее сердце, и в нем еще осталось место для сострадания. Хотелось бы в это верить.

— Тебе следует помолиться о ее выздоровлении, — сказала я. — А если она… вернее, когда она поправится, тебе нужно будет переменить свое к ней отношение. Ты должна понять, что она такая же, как ты.

При этих словах лицо Татьяны снова исказилось. Но связано ли это было с ее неприятием этой мысли, или с очередной вспышкой пламени свечи, я не знала. Но посчитала нужным повторить:

— Да, такая же, как ты, пусть даже у нее и нет графского титула и дорогих платьев. Она примерно твоя ровесница, но в отличие от тебя, она вынуждена работать, чтобы прокормить не только себя, но и своих младших братьев и сестер. И это достойно уважения. Ты можешь не любить ее. Ты можешь считать, что она ниже тебя по положению. Но ты не имеешь права ее унижать. Потому что, унижая того, кто слабее, кто зависим от тебя, ты унижаешь, прежде всего, себя саму.

Она явно хотела мне возразить. И я была бы даже рада, сделай она это. Ведь часто именно в споре рождается истина. И может быть, поговори мы сейчас с ней подольше, она бы кое-что поняла.

Но где-то скрипнула дверь, и барышня вздрогнула и, сделав торопливый книксен, убежала в свою комнату.

Ей было стыдно за свой поступок, но она еще не была готова к тому, чтобы заявить об этом публично. Но, возможно, уже очень скоро она на собственной шкуре почувствует, каково это — быть той, от которой общество отвернулось. А ведь именно так и случится, если мы лишимся дома и вынуждены будем искать поддержки у родных и знакомых. Захотят ли те ее нам оказать?

На следующее утро я проснулась рано, быстро оделась и побежала на кухню. Печь уже была растоплена, но самой Юшковой тут не было. Я надела ботинки (трава была еще мокрой от росы) и пошла во флигель.

Судя по всему, печь была протоплена и тут, потому что в помещении было заметно теплее и суше, чем накануне. Я заглянула в каморку Глаши Меньшой. Ее кровать была пуста, и меня бросило в жар от ужасного предположения. Но потом я вспомнила, что сама же велела перенести девочку в более теплую комнату, и пошла ее искать.

— Ваше сиятельство? — выглянула в коридор Глафира Авдеевна. — Что ж вы так рано встали-то? У меня еще и завтрак не готов.

— Как Глаша? — спросила я.

Но от сердца уже отлегло. Если бы девочке стало хуже, Юшкова не выглядела бы такой спокойной.

— Жар, вроде, спал. Пою ее микстурой, как и велел доктор. А сегодня с утра она и бульончика немного выпила. Всего несколько ложек, но и то хорошо. Сейчас спит, но если хотите, я ее разбужу.

— Нет-нет, не нужно! Пусть отдыхает!

Когда мы все собрались за завтраком в столовой, я видела, как пристально посмотрела на меня Татьяна. Она хотела знать о самочувствии Глаши, но спросить об этом не решалась. Наверняка боялась вызвать неудовольствие бабушки.

Вместо нее вопрос задала Варя.

— Мадам, а Глаша поправилась?

Меня немного покоробило от этого лишенного всякого окраса слова «мадам». Но за сам вопрос я была ей благодарна. И пусть даже Юлия Францевна и поджала губы, я знала, что ответа ждала и она сама.

— Она еще не поправилась, но ей стало немного лучше.

Вздох облегчения сорвался с губ Татьяны. А ее бабушка, чтобы переключить всех на другую тему, громко сказала:

— Как вам понравился прием у Дубининых, Екатерина Николаевна? Не правда ли, всё было весьма недурственно для такой глуши?

— Да, вы правы, у них в доме очень приятно, — спокойно согласилась я.

Я не стала говорить о том, что вообще-то со стороны хозяев было не очень вежливо бросать всех остальных гостей ради того, чтобы развлечь одного-единственного. Может быть, такое было тут в порядке вещей.

— А петербургский граф Меркулов и вовсе выше всяких похвал! — продолжала Алябьева. — Такой авантажный молодой человек! Какая стать! Какое воспитание!

А вот этого выдержать я уже не могла. И когда она сделала паузу в своих восхвалениях, я поспешила этим воспользоваться.

— Ну, раз вам так понравился этот молодой человек, Юлия Францевна, то вам, возможно, не покажется столь обидным то, что именно ему может достаться этот дом в самом ближайшем времени.

Варя не обратила на мои слова никакого внимания, продолжая с удовольствием есть блины с вареньем, а вот Татьяна и их бабушка уставились на меня в немом изумлении.