Смутное время - Костомаров Николай Иванович - Страница 2

Царь был бездетен и слаб здоровьем почти так же, как и умом. Борис был во цвете лет. Никогда в Московском государстве человек, не носивший венца, не владел такими богатствами, не достигал такой силы и чести, как Борис. Царя Федора знали только по имени. С одним Борисом имели дело иноземные послы, к одному Борису обращались с челобитными, когда их следовало подавать царской особе. Народ падал перед ним ниц, когда он выезжал; челобитчики, когда он им говорил, что доложит о их просьбе царю, осмеливались говорить ему: «Ты сам наш государь милостивец, Борис Федорович; скажи только слово – и будет». Это не только проходило им даром, но еще доставляло Борису удовольствие. Богатства его были чрезмерны; доходы его доходили до огромной по тогдашнему суммы 93 700 рублей в год. Кроме наследственных вотчин в Вязьме и Дорогобуже, область Вага была ему отдана в пользование, и он получал с нее с одной 32 000 рублей; сверх того ему отданы были доходы со всех конюшенных слобод по званию конюшего, которое он носил (12 000 р.); доходы Северщины, Твери, Торжка (38 000), доходы с пчельников и пастбищ в окрестностях столицы по обеим сторонам Москвы-реки; наконец, доходы с бань и купален в самой столице. За всеми этими доходами он еще каждый год получал от царя по 15 000 рублей. При такой обстановке, естественно, Борису стал представляться престол. На той степени величия, на которую он взошел, нельзя было оставаться: тут не было средины – либо трон, либо гибель. Его жена, честолюбивая и злая дочь Малюты Скуратова, имевшая на мужа большое нравственное влияние, беспрестанно побуждала его к возвышению, подвигала и ободряла не останавливаться ни перед какими средствами, успокаивала его совесть, когда она возмущалась. Чем выше он становился, тем ярче представлялась ему опасность, тем настойчивее побуждала его жена преодолевать ее. Всякое новое вступление на престол началось бы погибелью и его, и его семейства; ему не простили бы прежнего, почти царского величия. Он должен был избавиться от таких лиц, которые могли иметь право на престол после смерти Федора Ивановича.

Было два таких лица: первое – женщина с дочерью; она называлась Марья Владимировна, была дочь двоюродного брата царя Ивана Васильевича, Владимира Андреевича, убитого Иваном. Царь Иван отдал ее за датского принца Магнуса, возведенного им в сан ливонского короля. После разделения Ливонии и уничтожения тени королевства она жила в Риге полупленницею поляков под надзором кардинала Радзивилла, на ограниченном содержании. По прекращении царственной линии с бездетным Федором право престолонаследия, не утвержденное на этот случай предупредительным законом и потому зависевшее от избрания, могло легко в народном понятии перейти на нее и на ее дочь. По русским извечным понятиям, женщина не исключалась от этого наследства, особенно если не было мужского пола. Притом если б даже побоялись отдать правление женщине, то легко выдать мать или дочь за какого-нибудь князя Рюрикова дома или за немецкого принца, который согласился бы принять греческую веру. Во всяком случае, разумеется, Марья Владимировна, по мужской линии прямая правнучка великого князя, властвовавшего Москвою, имела больше права, чем Борис, который в случае прекращения царственного дома мог опереться на свойство с прежними царями только потому, что сестра его была женою царя, а в нем самом не было ни капли крови прежних царей. В августе 1585 года Борис поручил англичанину Жерому Горсею выманить ливонскую королеву с дочерью в Москву из Риги. Ловкий англичанин подделался к кардиналу Радзивиллу и был допущен к Марье Владимировне. «Брат ваш, царь Федор Иванович, – сказал Горсей, – узнавши, что вы с дочерью вашей живете в нужде, желает, чтоб вы возвратились на родину и жили в довольстве, сообразно вашему царственному рождению; а протектор Борис Федорович, помня свою службу царю, обещает вам стараться о том же».

«Я не знаю вас, – ответила Марья, – но ваш вид внушает мне доверие более, чем сколько говорит мне о вас рассудок. Меня держат здесь как пленницу, на скудном содержании: я получаю тысячу талеров в год. Я бы рада была отсюда выбраться, но меня смущают некоторые обстоятельства: во-первых, трудно убежать, король и паны берегут меня здесь, чтобы извлечь какую-нибудь пользу из моего происхождения и крови; во-вторых, я знаю московские обычаи, знаю, как там поступают со вдовами-царицами: меня запрут в монастырь, а это будет мне хуже смерти».

«Теперь другие времена настали, – сказал Горсей, – теперь не принудят к тому вдову, если у нее есть дети, которых нужно воспитывать».

Горсей дал ей тысячу угорских червонцев и еще обещал дать; и он так настроил бедную королеву, что она совершенно ему доверилась. По приказанию Бориса расставлены были лошади по дороге от Москвы до границы Ливонии. Королева с дочерью ускользнули из Риги; их повезли быстро в Москву. Сначала с Марьею Владимировною обходились хорошо: дали ей земель, денег, прислугу; но через несколько времени Борис, поступавший по произволу, именем царя, ничего не знавшего о том, что его именем делают, разлучил ее с дочерью и заточил в Пятницкий монастырь близ Троицы. В 1589 году маленькую дочь ее похоронили с честью, как королевну, у Троицы. Смерть ее все принимали за неестественную. Много лет протомилась в скучном заключении несчастная королева, вспоминала Ригу и проклинала англичанина, которому так неосторожно доверилась[3].

Борис избавился от Марьи и ее дочери; его беспокоил ребенок Димитрий. Правда, он рожден был от восьмой жены: по уставам церкви, такой брак был незаконным, следовательно, и сын, рожденный от такого брака, не был законным; он не мог бы, казалось, быть претендентом на престол и пугать Бориса. Сначала Борис думал воспользоваться этим обстоятельством и запретил молиться о нем в церквах. Сверх того, по приказанию Бориса распространяли с умыслом слух, что царевич злого нрава, с удовольствием смотрит, как режут баранов. Еще дитятею он любил кровь животных; внушалось опасение, что такой вкус в зрелых летах перейдет и на людей[4]. Но скоро Борис увидал, что этим не достигнешь цели; невозможно было убедить московский народ в том, что царевич незаконнорожденный и потому не может быть на престоле: для московских людей он все-таки был сын царя, кровь его и плоть. Царь в народном воззрении был существо выше обыкновенных существ; что не дозволялось другим, то прощалось царю; нельзя было подвергать осуждению поступки царя. Видно, что русский народ признавал за Димитрием право царствовать, когда впоследствии имя этого царевича, принимаемое многими удальцами, увлекало за собою народ. Нельзя было испугать русских, привыкших к долгому царствованию Ивана Васильевича, рассказами о злонравии отрока Димитрия. По народному воззрению, дурной царь посылается Богом народу в наказание за грехи; тогда ничего другого не остается, как только сносить с терпением Божью кару и молить Бога о помиловании. Конечно, Борис, попытавшись так и сяк отстранить Димитрия от будущего воцарения, убедился, что нельзя вооружить против него русских; а между тем Нагие, удаленные в Углич, злобствовали против Бориса и с малолетства настраивали Димитрия враждебно к нему. Дитя повторяло то, что ему твердили родственники и мать; дитя жаловалось, что брат удалил его, что не пускают его в Москву, а всему виною Борис – он его лютый враг. Вырос бы Димитрий – выросла бы у него и злоба к Годуновым. Федор был слаб здоровьем и мог скоро умереть; провозгласили бы царем Димитрия, Нагие захватили бы власть, – и было бы их первым делом погубить Бориса и с его семьей, и с родней… Не было для Бориса другого выхода: либо Димитрия сгубить, либо самому со дня на день ждать гибели. Человек этот уже привык не останавливаться перед выбором средств. Это знали и понимали другие и были уверены, что если без его положительного приказания совершат то, что ему полезно, то он будет доволен.

Были у Бориса люди преданные, готовые за него на все. Таким был Андрей Клешнин. Этот человек поручил вниманию правителя одного дьяка, по имени Михайлы Битяговского. Борис назначил Битяговского главным надзирателем над домостроительством царевича в Угличе; с ним поехали: сын Михайлов Данило, Никита Качалов и Данило Третьяков. Царица боялась, что эти новоприезжие затем и прибыли, чтоб извести царевича. Братья царицы, Михайло и Григорий Нагие, ссорились с Битяговским: он у них власть отнимал. Нагие жаловались, что им не выдают содержания, требовали от Битяговского прибавки, тот им отказывал, – и вообще эти приезжие стали не в дружеские отношения с царицею и с ее родными…