Старый Нью-Йорк - Уортон Эдит - Страница 10

Известно, что видели их, не считая самого мистера Рейси, только два человека. Первым стал мистер Дональдсон Кент, удостоенный этой чести, поскольку сам однажды бывал в Италии; вторым – мистер Риди (доверенное лицо мистера Рейси), который распаковывал картины. Мистер Риди в кругу родственников Рейси и старинных друзей семьи говаривал с искренним смирением:

– Если честно, я не особенно разбираюсь в картинах, разве что по размеру одну от другой могу отличить. Эти, на мой взгляд, невелики… мелковаты, я бы даже сказал.

По слухам, мистер Кент наедине с мистером Рейси высказывался с предельной откровенностью и заходил так далеко, что заявлял, будто никогда не видел в Италии картин, подобных тем, что привез Льюис; говорят, он даже сомневался, действительно ли они из этой страны. На публике тем не менее он занимал уклончивую позицию, принимаемую обществом за благоразумие, но на самом деле продиктованную природной робостью. Ни разу от него не сумели добиться ничего, кроме осторожного: «Сюжеты совершенно безобидны».

Поговаривали, что советоваться с Хаззардами мистер Рейси попросту не решился. Молодой Джон Хаззард только что привез Рафаэля; было бы слишком сложно избежать сравнений, нелестных, если не сказать «оскорбительных». Ни с ними, ни с кем-либо другим мистер Рейси больше никогда не обсуждал галерею. При оглашении завещания открылось, что все картины он оставил сыну. Остальное имущество было поделено между дочерьми. Большая часть семейного состояния принадлежала его супруге; однако было известно, что миссис Рейси получила от мужа кое-какие распоряжения, среди которых, как знать, мог быть и наказ зачахнуть и последовать за супругом спустя шесть месяцев вдовства. С тех пор как она упокоилась рядом с мистером Рейси на кладбище церкви Святой Троицы, согласно ее завещанию (составленному на той же неделе, что и завещание супруга, очевидно, под его диктовку), Льюису до конца жизни выплачивалось пять тысяч долларов в год. Остаток состояния, ставшего благодаря рачительности мистера Рейси одним из крупнейших в Нью-Йорке, был также разделен между дочерьми. Одна из сестер вскоре вышла замуж за Кента, вторая – за Хаззарда; последняя, Сара Энн (которую Льюис никогда особенно не любил), потом нередко изрекала:

– О нет. Никогда я не завидовала брату из-за этих чудаковатых художеств. У нас, знаете ли, есть Рафаэль.

Дом на углу Третьей авеню и Десятой улицы Льюис Рейси унаследовал от дальнего родственника, оставившего «классическое нью-йоркское завещание», согласно которому каждый наследник получал свою долю в зависимости от близости родства. Район не пользовался популярностью, а дом требовал ремонта; однако чета Рейси, после свадьбы жившая в уединении в Тарритауне, немедленно туда переехала.

Их прибытие не привлекло особого внимания. Через год после смерти отца Льюис женился на Триши Кент. Мистер и миссис Кент союз не одобрили, заявив, что их племянница достойна лучшего; однако, поскольку один из их сыновей все еще был холост и к тому же всегда проявлял живейшую симпатию к Триши, они в конце концов пришли к разумному выводу, что лучше согласиться на этот брак, чем позволить ей захомутать Билла.

Мистер и миссис Рейси были женаты четыре года, но за столь короткий срок Нью-Йорк о них совершенно позабыл, будто их ссылка длилась полвека. Впрочем, их никогда не считали заметными фигурами в городе. Триши была всего лишь Золушкой Кентов, а эфемерная важность Льюиса как наследника миллионов Рейси улетучилась в тот скорбный миг, когда он их лишился.

Чета настолько свыклась со своим уединением, что, когда Льюис сообщил об унаследованном доме, его жена неохотно оторвала взгляд от детского одеяльца, которое вышивала.

– Дом дядюшки Эбенезера в Нью-Йорке?

Он глубоко вздохнул.

– Я наконец смогу выставить картины.

– О, милый… – Она отбросила одеяльце. – Мы возвращаемся в город?

– Разумеется! И дом такой большой, что я смогу превратить две угловые комнаты, где проходило прощание с кузеном Эбенезером, в галерею. Там идеальное освещение.

– О, Льюис…

Если кто и мог заставить Льюиса Рейси поверить в себя, так это его жена. Покорный шепот Триши будил в нем неукротимую силу отца, только вкупе с желанием применить ее более человечно.

– Ты ведь рада, Триши? Тебе здесь было скучно, я знаю.

– Скучно? С тобой, милый? Никогда! – Она залилась румянцем. – К тому же мне нравится за городом. Но и Десятая улица понравится. Вот только… ты сказал, дом требует ремонта?

Он хмуро кивнул.

– Я займу денег. Если понадобится, – вымолвил он, понизив голос, – заложу картины.

Ее глаза наполнились слезами.

– Только не это! Я придумаю, на чем еще сэкономить.

Льюис накрыл ладонью ее руки и повернулся боком – он знал, что в профиль выглядит эффектнее, чем анфас. Он сомневался, что жена полностью уразумела его намерения относительно картин; однако не был уверен и в том, что хочет, чтобы она их поняла. Теперь он ездил в Нью-Йорк еженедельно, лично занимаясь прожектами, спецификациями и прочими таинственными и важными делами с длинными сложными названиями; беременная Триши жаркие летние месяцы проводила в Тарритауне.

Крохотную девочку, родившуюся на исходе лета, окрестили Луизой. Когда ей было несколько недель, семья переехала в Нью-Йорк.

«Наконец-то!» – подумал Льюис, когда семейство тряслось в экипаже, подпрыгивающем на булыжниках Десятой улицы, по дороге к дому кузена Эбенезера.

Экипаж остановился, Льюис подал руку жене, за супругами последовала няня с ребенком, и все они замерли, глядя на фасад дома.

– О, Льюис… – ахнула Триши, и крошка Луиза завопила, словно бы сочувствуя потрясению матери.

Над дверью, над солидной старомодной и, вне всяких сомнений, наглухо запертой для посторонних дверью дядюшки Эбенезера висела большая табличка, где золотыми буквами на черном фоне читалось:

Заметив, как побледнела Триши, Льюис сжал ее руку.

– Это единственный способ сделать картины известными. Они должны быть известными! – сказал он с прежней страстью.

– Конечно, дорогой, но… вот так, открыто? Всем подряд?

– Нет смысла показывать их нашим друзьям, они уже составили представление о коллекции.

– Пожалуй, – вздохнула она, соглашаясь. – Но плата за вход…

– Галерея будет бесплатной, когда мы сможем себе это позволить, а пока…

– О, Льюис, я все понимаю. – Прижавшись к мужу, она бесстрашно шагнула под кошмарную вывеску, сопровождаемая криками все еще капризничающего ребенка. В холле Триши развернулась, чтобы заключить в объятья любимого мужа. – Наконец-то я увижу картины, освещенные должным образом.

– Это все, что нужно, чтобы их оценили, – ответил он, воодушевленный поддержкой жены.

В своем затворничестве Льюис перестал читать газеты, и супруга охотно последовала его примеру. Они жили в маленьком замкнутом мирке, словно бы дом в Тарритауне находился на другой, более счастливой планете.

Тем не менее на следующий день после открытия Галереи христианского искусства Льюис счел своим долгом отступить от этого правила и тайком купил номера ведущих изданий. Вернувшись, он направился прямиком в детскую, где в этот час Триши обычно купала дочь. Однако он опоздал: ритуал был завершен, дитя мирно спало в своей скромной кроватке, а мать сидела у камина, скрючившись и закрыв лицо руками.

– Триши, не надо, – промямлил он, – не бери в голову…

– О, дорогой! – Она подняла заплаканные глаза. – Я думала, ты не читаешь газет.

– Так и есть. Однако сегодня посчитал необходимым…

– Да-да, конечно. Но ты же сам сказал: все это не имеет значения.

– Правильно. Совершенно никакого. Нам просто нужно набраться терпения и упорства.

Она помедлила, а затем обняла его, положив голову на грудь.

– Только, знаешь, я еще раз тщательно все подсчитала… даже если мы станем отапливать только детскую, боюсь, жалованье швейцара и сторожа… особенно если галерея будет открыта ежедневно…