Убивая Ноябрь - Мэзер Адриана - Страница 7

Я невольно сдвигаюсь со своего места на диване, хотя сидела вполне удобно.

– Темнота.

– Почему? – спрашивает он и снова глядит на меня.

– Ну… – произношу я и замолкаю. – Темнота меня не пугает, но порой бывает очень полезна.

Он кивает и делает какую-то пометку. На данном этапе нашей беседы я бы многое отдала, чтобы узнать, что он записал.

– Как тебе кажется, какое чувство у тебя развито сильнее других?

– Хм-м. Дайте-ка подумать.

Когда я была еще совсем маленькой, мы с папой начали играть в такую игру: одному из нас завязывали глаза и другой уводил его в лес близ нашего дома. На протяжении пяти минут ведущий петлял и ходил кругами, пытаясь как можно сильнее запутать того, у кого были завязаны глаза. Но если второй игрок вслепую умудрялся найти обратную дорогу и добраться до дома, он выигрывал. Я всегда выигрывала благодаря слуху и осязанию: я вслушивалась в звуки леса и касалась руками деревьев. Папа же утверждал, что всегда искал путь назад, к дому, полагаясь на обоняние. Я по-прежнему считаю, что это просто невероятно. Он стал придумывать для меня такие стратегические игры на природе, когда мне исполнилось шесть. После того, как умерла мама. В длинные выходные мы уезжали за город с палаткой, и он учил меня самым разным вещам. Пожалуй, это были навыки выживания, но мне тогда казалось, что это сложные загадки и игры. Папа никогда ничего такого мне не говорил, но, думаю, он пытался вымотать меня, и физически, и духовно, чтобы у меня не оставалось сил на вопросы о маме.

Коннер прочищает горло:

– Следующий вопрос.

– Погодите, у меня есть ответ.

Он с многозначительным видом смотрит мне прямо в глаза:

– Я сказал «следующий вопрос», Новембер.

– Сочетание слуха и осязания, – быстро говорю я, прежде чем он снова открывает рот. Не потому, что мне не хочется оставить вопрос без ответа, но потому, что мне не нравится, когда меня затыкают.

Он не реагирует.

– Что ты выберешь: влезть на дерево, отправиться к морю или не чувствовать боли?

Я колеблюсь. Папа частенько устраивал такие личностные тесты – мне они представлялись своего рода загадками. Я всегда шутила, что это в нем говорит бывший сотрудник ЦРУ. Но теперь мне очень хочется разобраться, как связаны между собой поездка к морю, мое наиболее развитое чувство и то, какое время суток я предпочитаю, день или ночь.

– Это несложный вопрос, – говорит Коннер, и мой мозг мгновенно берется за дело.

Влезть на дерево, вероятнее всего, означает, что ты хочешь здорово провести время, насладиться настоящим моментом. Отправиться к морю? Ты покидаешь привычную среду обитания, потому что она тебя не удовлетворяет. Не чувствовать боли… не очень понимаю, что за этим может стоять, кроме прямого значения.

Коннер тянет себя за бороду и, делая заметки, смотрит куда-то между своей папкой и мной.

– Не чувствовать боли, – говорю я, хотя мне куда больше подходит вариант «влезть на дерево». Вот только если я что-то и поняла насчет этой школы, так это то, что здесь не в цене беззаботное веселье.

Он что-то бурчит себе под нос.

– Что у тебя с пространственной координацией?

– Все в порядке.

– С физической выносливостью?

– Я всю жизнь занималась самыми разными видами спорта… так что хорошо.

– С шифрами?

– В смысле, с их разгадыванием? – Черт, этот мужик не тратит зря ни единого словечка.

– С разгадыванием и созданием.

Я пожимаю плечами:

– У меня нет опыта.

Он поднимает на меня глаза, и я чувствую, что он мне не верит.

– Что ж, хорошо. Это задаст нам отправную точку в выборе занятий.

Ну конечно, занятия. Только теперь я понимаю, что занятия, о которых говорили и Блэквуд, и Лейла, – не просто курсы по выбору, а собственно программа обучения. Не то чтобы я расстроюсь, если не буду здесь изучать математику и английский, но меня изумляет, что в старшей школе можно вот так игнорировать общеобразовательные предметы.

Коннер опускает свою кожаную папку на стол. Смотрит на нетронутую еду на подносе.

– Ты разве не хочешь хлеба с джемом?

– Нет, спасибо. Пожалуйста, ешьте, я не хочу, – говорю я, стараясь не смотреть на аппетитные ломтики хлеба.

– Ты, наверное, голодна. Ты ведь еще не завтракала, – говорит он с улыбкой.

После того как мне что-то подмешали, чтобы доставить сюда, я точно не соглашусь попробовать этот хлеб. Смотрю ему прямо в глаза:

– Это ведь кабинет тестирования и вы меня здесь тестируете? Поэтому я не могу не думать, что эта еда тоже часть теста, и мне совсем не хочется знать, что к ней подмешано.

Выражение его лица меняется, словно он нашел, что искал.

– Ты недоверчива. Или, возможно, попросту не доверяешь мне.

Его слова меня ошеломляют. Впервые в жизни кто-то счел меня недоверчивой. Отчего-то мне кажется, что эти его слова отличаются от всего, что он говорил прежде, как будто теперь он проверяет на прочность мою психику, а не просто собирает информацию.

– Не люблю дважды совершать одну и ту же ошибку, – осторожно поясняю я.

Он молчит, а я буквально вижу, как в голове у него крутятся шестеренки, пока он решает, что я собой представляю. До странного неловко чувствовать, как кто-то тебя оценивает, если не знаешь, что конкретно в тебе оценивают и какие выводы делают.

Коннер откидывается на спинку дивана. Его расслабленная поза кажется едва ли не радушной: я словно беседую с отцом кого-то из друзей, а не с чинным специалистом по тестированию учащихся. Папа. В пустом желудке острой болью разливается тоска по дому.

– Как много тебе известно об Академии, Новембер? – спрашивает Коннер.

– Очень мало, – отвечаю я, и, судя по его виду, он точно знает, что я говорю правду.

– Директор Блэквуд попросила меня немного рассказать тебе о нашей истории и о том, чего от тебя здесь ждут, – продолжает он.

Наклоняюсь вперед.

– Спасибо. – Я готова впитать всю информацию, которую только получится из него вытащить.

Он опускает руки на колени, скрещивает пальцы.

– Но, – веско добавляет он, – этот краткий экскурс не заменит того объема информации, который приобретают наши ученики за пропущенные тобой первые два года учебы.

Я чувствую, что он меня предостерегает, и это сбивает с толку. Если они так переживают, что я многое пропустила, зачем вообще было меня брать?

– Но прежде чем мы перейдем ко всему этому, уточню. Директор Блэквуд четко разъяснила тебе наше первое правило, не так ли?

– Нельзя раскрывать информацию о себе и своей семье, – говорю я.

Коннер кивает.

– Кроме того, мы просим соблюдать осторожность с учениками, которых ты, возможно, знаешь лично. Мы понимаем, что кто-то из вас неминуемо встретит здесь знакомых. Но как раз в те моменты, когда нам наиболее комфортно, мы наиболее уязвимы, – говорит он, и я снова чувствую, что он будто бы пытается что-то выяснить.

– Это несложно, – говорю я. – Я никого не знаю.

Он смеряет меня долгим взглядом и прочищает горло.

– Что ж, тогда приступим к делу… Академия, элитное заведение для наиболее талантливых и блестящих отпрысков, была задумана и построена стараниями первоначального Совета Семей. Тогда все Семьи впервые объединили усилия ради общей цели, придя к выводу, что безопасность детей и развитие у них стратегических навыков следует поставить на первое место, забыв о политике. Мы по-прежнему придерживаемся этого принципа.

Теперь я совершенно ничего не понимаю. Мне хочется спросить: «О какой такой политике вы говорите?», но он продолжает, прежде чем я успеваю даже рот раскрыть:

– Не могу назвать тебе конкретную дату, когда была создана эта школа, поскольку из соображений секретности некоторые сведения вообще не были записаны, и все же многие сходятся во мнении, что это произошло около полутора тысяч лет тому назад. Примерно через тысячу лет после образования первых трех Семей. Зато я точно могу тебе сказать, что Академия Абскондити существует в этом конкретном здании с 1013 года. – И он чуть поднимает подбородок, словно считает этот факт поводом для гордости.