Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 13

Подскочила. За два часа — почти на два градуса. Это плохо. Это очень плохо.

Быстро иду к двери, заглядываю вниз. Свет на кухне еще горит.

— Владислав Андреевич!

Он появляется почти сразу — в три шага, бесшумно. Будто ждал чего-то. Будто стоял и слушал. Лицо напрягается мгновенно, когда видит мое выражение, — мышцы каменеют, взгляд становится острым.

— Что?

— Температура поднялась. Тридцать девять и два.

Он поднимается, проходит мимо меня в комнату — близко, я чувствую тепло его тела, запах — что-то хвойное, свежее, и под ним — усталость, бессонница. Смотрит на градусник, который я все еще сжимаю в руке, так сильно, что пластик впивается в ладонь. Потом — на Машу.

Его лицо... Я впервые вижу в нем страх. Не панику — он слишком собран для паники. Но страх — настоящий, родительский, глубокий.

— Лекарство когда давали последний раз?

— В одиннадцать. Можно повторить.

— Давайте.

13 глава

Мы двигаемся синхронно. Без лишних слов, без заминок — как будто делали это сотню раз. Он поднимает Машу, усаживает на кровати, придерживает за спину. Большие руки — осторожные, бережные. Она кажется такой маленькой рядом с ним. Такой хрупкой.

Я наливаю сироп в мерную ложечку. Руки больше не дрожат. Некогда.

— Маша, солнышко, — говорю тихо. — Открой ротик. Нужно выпить лекарство.

Она открывает глаза — мутные, сонные, больные. Белки чуть покраснели. Смотрит на меня. На отца. Снова на меня. Губы дрожат.

— Женя?..

— Я здесь. И папа здесь. Давай, выпей. Быстренько.

Она послушно открывает рот. Глотает. Морщится — все лицо сморщивается, как у маленькой обиженной старушки.

— Горькое...

— Сладкое же, — улыбаюсь через силу. Губы почти не слушаются. — Малиновое.

— Все равно горькое, — бормочет она, и в ее голосе — слезы, усталость, детская обида на весь мир за то, что болеет.

И тянется ко мне. Не к отцу — ко мне.

Я сажусь рядом, и она утыкается мне в бок. Горячая макушка под подбородком, влажные от пота волосы щекочут шею. Маленькие пальцы вцепляются в мою футболку — крепко, отчаянно. Как будто я — якорь. Как будто я могу удержать.

Сердце сжимается. Больно. Сладко.

— Папа... — голос сонный, еле слышный, слова смазываются.

Ермаков наклоняется ближе. Его колено почти касается моего. Я чувствую тепло.

— Я здесь, малыш.

— Ты не уйдешь?

— Не уйду.

— И Женя?

Пауза. Крошечная. Я затаиваю дыхание.

— И Женя.

Она вздыхает — глубоко, всем телом. Расслабляется. Пальцы разжимаются, сползают по ткани.

Мы с Ермаковым переглядываемся поверх ее головы. В темноте, разбавленной только голубым светом ночника, я вижу лишь контур его лица. Блеск глаз. Тень, залегшую между бровей.

Что-то проходит между нами. Молча. Без слов. Понимание? Страх? Облегчение от того, что не один?

— Нужен компресс, — говорю одними губами, почти без звука. — Холодный. И питье.

Он кивает. Встает — осторожно, чтобы не качнулось кровать. Выходит.

Я осторожно укладываю Машу обратно на подушку. Она хнычет, тянется ко мне — руки вслепую ловят воздух.

— Тшш, маленькая. Я никуда. Никуда не денусь.

Глажу ее по голове. Мокрые пряди под пальцами. Горячая кожа.

Ермаков возвращается с полотенцем и стаканом воды. Передает мне. Наши пальцы соприкасаются — коротко, случайно.

Я отвожу взгляд. Слишком быстро.

Кладу компресс Маше на лоб. Она вздыхает — облегченно, тихо. Морщинка между бровями разглаживается.

— Так делала Катя, когда Маша болела, — говорит Ермаков. Тихо, почти себе. Голос — глуше, чем обычно. — Мокрое полотенце. Бульон. Сидела рядом часами.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова кажутся неуместными, лишними. Это его боль. Я не имею права говорить об этом.

— Она бы вас одобрила, — добавляет он после паузы. — Женя.

Женя.

Не Евгения.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня — серьезно, устало, как-то... мягко? Без привычной стены. Без дистанции.

В груди становится тесно.

— Спасибо, — говорю. Голос — хриплый. — Это... много значит.

Он кивает. Еле заметно.

Мы сидим рядом — я на краю кровати, он на стуле, который придвинул ближе. Так близко, что я слышу его дыхание. Мерное. Ровное. Успокаивающее.

Меряем температуру каждые пятнадцать минут. Меняем компресс. Поим Машу водой, когда она просыпается — сонная, капризная, сразу засыпающая снова.

Тридцать девять. Тридцать восемь и семь. Тридцать восемь и пять.

Падает. Медленно, но падает.

С каждым измерением что-то отпускает в груди. По чуть-чуть. По градусу.

Где-то между третьим и четвертым измерением Ермаков уходит за чаем. Я слушаю: вот щелкнул чайник, вот звякнули чашки, вот снова шаги.

Возвращается с двумя чашками. Пар поднимается в холодном воздухе детской.

— Держите.

Беру. Пальцы — ледяные — обхватывают горячий фарфор. Пью маленькими глотками. Горячий, сладкий — он добавил сахар, хотя я не просила. Откуда знает, что я пью с сахаром? Или просто угадал?

— Вам нужно поспать, — говорит он. — Вы же весь день на ногах.

— Вы тоже.

— Я привык.

— И я привыкну.

Он хмыкает. Почти усмешка — уголок рта дергается.

— Упрямая.

— Это не упрямство, — возражаю. — Это... — не нахожу слова. Оно вертится где-то на краю сознания, ускользает. — Не знаю. Не могу уйти, пока ей плохо.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Взгляд — тяжелый, теплый. Я чувствую его кожей, затылком, позвоночником.

Потом отводит глаза. Первым.

— Тогда хотя бы пересядьте в кресло. Оно удобнее.

Кресло стоит в углу, большое, мягкое. Обитое чем-то бархатистым на ощупь — бордовым или темно-синим, в полумраке не разобрать. На спинке — плед, свернутый аккуратным валиком.

— Ладно.

Пересаживаюсь. Ноги подбираю под себя. Кресло принимает меня — мягко, почти ласково. Мышцы ноют от долгого сидения, и только сейчас я понимаю, как устала.

Ермаков остается на неудобном, жестком стуле.

Мы молчим, слушая дыхание Маши. Ровное. Спокойное. Наконец — спокойное.

В углу тикают часы. Ночник продолжает медленно вращаться. Луны и звезды скользят по стенам, по его лицу, по моим рукам.

В половине третьего проверяю ее температуру — тридцать восемь и один.

— Стабильно, — говорю. Голос — шепот. — Должна дальше падать.

— Хорошо, — он трет глаза. Устало. По-человечески. — Это хорошо.

— Вам тоже нужно отдохнуть.

— Я посижу еще.

— Владислав Андреевич...

— Влад.

Я замолкаю. Слово повисает в воздухе — весомое, важное.

— Просто Влад, — повторяет он. Тише.

Просто Влад…

— Ладно, — говорю вслух. Голос не совсем ровный. — Влад.

Он кивает. Еле заметно. В полумраке мне кажется — он почти улыбается.

Может, и важно. Может, это — граница. Та, что до сих пор была между нами. Та, что сейчас стала чуть тоньше.

Глаза закрываются сами собой. Веки — тяжелые, свинцовые. Кресло мягкое, теплое, обнимает со всех сторон. Где-то на границе сознания — мерное дыхание Маши, тихий шорох страниц (Влад взял книгу с полки? когда?), далекий гул ночного города за окном.

Думаю — посижу еще минутку. Послежу. Убедюсь, что все хорошо.

Только минутку...

Но проваливаюсь в сон.

Снится что-то расплывчатое. Свет сквозь шторы — золотистый, утренний. Запах кофе. Чей-то голос, тихий и низкий, который говорит «спи, еще рано».

А потом — прикосновение.

Легкое. Почти невесомое. На границе сна и яви.

Что-то мягкое опускается на плечи. Укрывает. Ткань — теплая, пушистая. Пахнет чем-то знакомым — хвоя? бергамот? — и чем-то незнакомым. Чем-то...

Теплым.

Мужским.

Сквозь сон я понимаю — это плед. Тот самый, со спинки кресла. Кто-то укрыл меня.

Кто-то стоит рядом. Секунду. Две. Три.

Я чувствую его присутствие — как тень, как тепло, как что-то большое и тихое. Чувствую взгляд — на своем лице, на волосах, на руках, свернувшихся под подбородком.