Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 39

Дети чувствуют иначе, чем говорят. Маша может хотеть этого в теории и не выдержать на практике.

— Я не знаю, как ей сказать, — Влад проводит ладонью по лицу. — Я никогда не приводил домой женщин после Кати. Она не знает, как это… Для нее Женя — это Женя, няня, подруга, близкий человек… Но Женя — папина девушка...

— Звучит странно, — говорю тихо.

— Звучит страшно, — поправляет он. — Если она не примет... Женя, если она не примет — это будет катастрофа. Для нее, для тебя, и… для нас.

— Может, не стоит торопиться, — предлагаю. — Не говорить сразу. Пожить так некоторое время, дать ей привыкнуть к тому, что мы больше времени проводим вместе, а потом…

— Ты права, — кивает.

Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я читаю то же, что чувствую сама — облегчение от принятого решения и тревогу от всего, что за ним стоит. Он наклоняется и целует меня, коротко, мягко, в уголок губ.

— Нам нужно привести себя в порядок, — говорю, потому что солнце уже высоко и Маша может проснуться в любую минуту. — Если она увидит нас вот так, на полу…

— Будет допрос с пристрастием, — он усмехается и встает, протягивая мне руку.

Я хватаюсь за нее, и он поднимает меня одним движением, и по инерции я оказываюсь слишком близко, прижавшись к его груди, и его рука автоматически ложится мне на поясницу, и мы замираем так на секунду, и я чувствую, как его большой палец рисует маленький круг на моей спине поверх футболки, и от этого жеста хочется закрыть глаза и никуда не двигаться.

— Иди, — шепчет. — Пока я еще помню, что мы решили не торопиться…

Улыбаюсь и отступаю, и его пальцы соскальзывают с моей спины, и мне мгновенно становится холодно там, где только что было его прикосновение.

Иду в гостевую, переодеваюсь, потом умываюсь, пытаюсь привести в порядок волосы. Из зеркала на меня смотрит женщина с припухшими от поцелуев губами, красными от бессонницы глазами и выражением лица, которое невозможно скрыть никаким макияжем. Я выгляжу счастливой. И это видно за километр.

Нужно взять себя в руки. Хотя бы попытаться.

Волосы собираю в хвост, потому что о вчерашних локонах не может быть и речи. Щиплю себя за щеки вместо румян и выхожу из комнаты.

На кухне уже пахнет кофе и чем-то сладким. Влад стоит у плиты, и на нем свежая футболка и те же домашние штаны, волосы влажные от душа, который он, видимо, принял за те десять минут, что я приводила себя в порядок. На сковороде шипят блинчики.

— Ты готовишь? — спрашиваю, и он оборачивается, и его теплый взгляд заставляет сердце на секунду замереть.

— Я умею ровно три блюда. Блинчики — одно из них.

— А два других?

— Яичница и бутерброды. Но бутерброды — спорная кандидатура.

Сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку кофе, которую он ставит передо мной, и смотрю, как он переворачивает блинчик, и мне кажется, что это самое обычное утро нашей общей жизни.

Потому что вот-вот проснется Маша, и нам придется надеть маски, и снова стать «Владом Андреевичем» и «Женей-няней», и делать вид, что ничего не изменилось. И я не знаю, смогу ли.

— Доброе утро!

Маша появляется в дверях кухни — растрепанная, в пижаме с единорогами, со следами подушки на щеке и медведем подмышкой. Она трет глаза кулаком, зевает, ее взгляд скользит от Влада к плите, от плиты к столу, от стола ко мне.

Ко мне.

Она моргает. Убирает руку от глаз. Моргает снова.

— Женя?

— Доброе утро, солнце.

— Ты... ты здесь? Ты ночевала здесь?

— Было поздно, и снег пошел, папа предложил остаться, — говорю. Голос звучит нормально, ровно, и я горжусь собой, потому что внутри все совсем не ровно.

— Дороги были скользкие, — добавляет Влад, не оборачиваясь от плиты, и я благодарна ему за эту подстраховку, хотя в его голосе слышна та же натянутая нейтральность, что и в моем.

Маша стоит и смотрит на нас. Несколько секунд, которые тянутся мучительно долго. А потом ее лицо озаряется, и она бросается ко мне и обнимает, запрыгивая почти на колени.

— Класс! Значит, ты завтракаешь с нами?! Папа, ты блинчики делаешь?! С шоколадом?! Женя, ты любишь блинчики с шоколадом? Я люблю с шоколадом и со сгущенкой, но папа говорит, что сгущенка с шоколадом — это перебор, а я говорю, что это идеально!

Я обнимаю ее, утыкаясь носом в ее макушку, и запах детского шампуня, и ее теплое тельце на моих коленях, и ее бесконечная болтовня — все это обрушивается на меня с такой силой, что я снова чувствую, как щиплет глаза.

Завтракаем втроем. Блинчики у Влада получаются неровные, с кружевными краями и коричневыми пятнышками, далекие от совершенства, но Маша поглощает их с таким энтузиазмом, что через пятнадцать минут тарелка пуста. Я ем медленнее, потому что каждые несколько секунд ловлю на себе его взгляд — быстрый, почти неуловимый, который он тут же отводит, если Маша поворачивается в его сторону.

И я отвожу тоже. Мы играем в эту игру вдвоем — посмотреть, отвести, снова посмотреть, снова отвести, — и каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, у меня внутри что-то сжимается и тут же расправляется, как пружина.

Маша, кажется, ничего не замечает. Она слишком занята блинчиками, рассказом о том, что ей приснился фиолетовый дракон из мультика, и планами на день.

— Пойдемте в парк! — заявляет она, облизывая шоколад с пальцев. — Там же аттракционы! И колесо обозрения! И эта штука, которая крутится!

— Карусель? — подсказывает Влад.

— Да, карусель! И горки! Пойдемте! Втроем! Женя, ты же не уедешь?

— Не уеду, — обещаю, и Маша вскидывает обе руки вверх в победном жесте, роняя медведя на пол.

Едем в парк.

Андрей за рулем, мы с Машей на заднем сиденье, Влад — впереди. Маша сидит рядом, болтает ногами, и перечисляет все аттракционы, на которых хочет покататься, загибая пальцы. Пальцев не хватает, она начинает загибать мои.

— А еще там тир! И сладкая вата! И попкорн! И…

— Маша, мы только позавтракали, — Влад оборачивается с переднего сиденья.

— Это было час назад!

— Сорок минут.

— Целых сорок минут! Я уже проголодалась!

Я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Андрея — тот едва заметно улыбается, глядя на дорогу, и мне кажется, что он знает. Или догадывается. А может ему все равно, и эта улыбка — просто от Машиной непосредственности. Хочу верить во второе.

Парк залит солнцем и укутан снегом. Деревья стоят в инее, дорожки расчищены, и людей немного — суббота, утро, холодно. Маша вырывается вперед, бежит по аллее, ее красную куртку хорошо видно издалека.

Мы идем следом. Рядом. Плечо к плечу, но не ближе. На расстоянии, которое со стороны выглядит нормальным — двое взрослых, идущих за ребенком. Ничего особенного.

Но воздух между нами вибрирует. Его рука в перчатке рядом с моей, и каждый раз, когда наши пальцы почти соприкасаются, я чувствую это «почти» всем телом.

— Женя! — Маша машет нам от карусели. — Идите быстрее!

Ускоряю шаг, и его рука на секунду касается моей поясницы — легко, мимолетно, будто случайно, — и убирается, когда Маша оборачивается. Я невольно втягиваю воздух.

— Ты издеваешься? — бормочу, не поворачивая головы.

— Совершенно не представляю, о чем ты.

Но я слышу в его голосе улыбку.

Маша катается на каруселях трижды подряд, а мы стоим у ограждения и наблюдаем, и его плечо упирается в мое, и он не отодвигается, и я не отодвигаюсь, и это тайное, крошечное соприкосновение через два слоя зимней одежды заставляет мое сердце биться чаще.

— Она нас убьет, если узнает вот так, — говорит он, глядя, как Маша проносится мимо на белом коне с золотой гривой.

— Не узнает. Мы ведем себя идеально.

— Ты третий раз за минуту посмотрела на мои губы.

Отворачиваюсь, чувствуя, как вспыхивают щеки, и этот румянец невозможно списать на мороз, потому что мороз не бывает таким жарким.

— Неправда, — бормочу.

— Правда, — и его голос звучит так мягко, так тепло, что хочется развернуться и поцеловать его прямо здесь, у карусели, на глазах у случайных прохожих и Маши на белом коне.