Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ) - Кальби Иман - Страница 33

— Чем это так вкусно пахнет? — шепчет он, утыкаясь носом мне в макушку, вдыхая запах волос, а потом его губы находят ложбинку за ухом — мое самое слабое место.

— Завтраком, — мурлычу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но от его близости подкашиваются колени. — Если ты сейчас же не отстанешь, омлет подгорит…

— Пусть подгорает, — его руки ложатся мне на талию, пальцы забираются под край футболки, гладят горячую кожу. — Я хочу есть другое…

— Кемаль! — я смеюсь и пытаюсь увернуться от его губ, которые уже переключились на шею. — Спортсмен, блин. Тебе нужно восстанавливать белки!

— Я восстанавливаю, — его голос становится ниже, руки наглеют, прижимая меня к себе спиной. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как бьется его сердце где-то между моих лопаток. — Самый лучший белок. Прямо здесь. Сейчас…

— Омлет… — пищит моя совесть, но тело уже предает меня, выгибаясь ему навстречу.

Он разворачивает меня к себе. Одним движением усаживает на мраморный остров, прямо рядом с разделочной доской и помидорами. Раздвигает мои колени, втискиваясь между ними. Его глаза темные, с расширенными зрачками, смотрят с такой голодной нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты самая красивая, — шепчет он, проводя пальцем по моей ключице. — Самая желанная. Самая моя…

Он говорит это на турецком, в знании которого я существенно продвинулась. Не то, чтобы язык сильно мне был нужен в работе — вокруг нас все были англоязычные, как это обычно бывает в гостиничном деле. Просто мне нравится понимать, что он шепчет мне в постели в порыве страсти… чувствую себя настоящей Хюрем-Султан в объятиях Сулеймана Великолепного…

Он целует меня, и я таю. Целую в ответ, запуская пальцы в его влажные волосы, забывая про омлет, про тосты, про все на свете. Его руки блуждают по моему телу, и каждая клеточка отзывается пожаром…

— Я люблю тебя, Мария, — выдыхает он мне в губы. — До безумия. До потери пульса.

— И я тебя, — шепчу я, чувствуя, как счастье распирает грудь.

Его губы снова находят мои, поцелуй становится глубже, откровеннее, и я уже чувствую, как его пальцы тянут футболку вверх…

И тут мой организм решает устроить диверсию.

Сначала просто легкая волна тошноты. Я пытаюсь ее проигнорировать, но она накатывает второй волной — мощной, неудержимой.

Я резко отстраняюсь от него.

— Мария? — в его глазах мгновенное беспокойство.

Я спрыгиваю с острова и, зажимая рот рукой, лечу в ванную. Лечу так, будто за мной черти гонятся.

Меня выворачивает наизнанку. Жестоко, основательно, так, что перед глазами темные круги. Я сижу на холодном кафеле, обнимая унитаз, и чувствую себя полной развалиной.

Третий раз за неделю.

Третье утро подряд.

Господи…

Дверь в ванную приоткрывается. Я даже не закрывала — не до того было.

Кемаль стоит на пороге. Лицо бледное, встревоженное, глаза обводят меня с ног до головы, останавливаясь на моем позорном положении.

— Мария… — голос хриплый. — Что с тобой?

— Все нормально, — сиплю я, пытаясь улыбнуться и, видимо, выгляжу при этом как упырь. — Просто… видимо, что-то съела не то.

Он молчит. Смотрит пристально, изучающе. Слишком пристально. Слишком изучающе.

— Что-то съела? — переспрашивает он, и в его голосе появляются странные нотки. — Третье утро подряд?

Я замираю.

Вот черт.

Он считал. Он, оказывается, все эти дни считал.

— Кемаль, я…

— Ты бледная, — перебивает он, подходя ближе, опускаясь рядом со мной на колени, не обращая внимания на холодный пол. Он берет мое лицо в ладони, вглядывается. — Ты осунулась. Ты плохо ешь. И тебя тошнит. По утрам. Три дня подряд.

В его глазах сначала паника, потом неверие, потом… проблеск какой-то безумной, испуганной надежды.

— Мария, — выдыхает он так, будто это слово весит тонну. — Ты думаешь о том же, о чем я?

Я сглатываю. В горле пересохло.

— Я… я не знаю. Я боюсь даже думать.

— Мы едем к врачу, — он встает, решительно, резко, и тянет меня за собой. — Сейчас же.

— Кемаль, подожди! Я не одета, я страшная, я…

— Ты самая красивая, — отрезает он, накидывая на меня халат. — Даже когда тебя тошнит. Особенно когда тебя тошнит. Одевайся. Я звоню в клинику.

Через час мы сидим в креслах напротив кабинета УЗИ, держась за руки, и я чувствую, как дрожат его пальцы.

Мой мужчина. Моя скала. Дрожит.

— Все будет хорошо, — шепчу я ему, хотя сама не верю.

— Конечно, будет, — отвечает он автоматически, но глаза выдают страх.

Нас приглашают…

Холодный гель на животе. Датчик, скользящий по коже. Монотонный голос врача, который просит то вдохнуть, то задержать дыхание.

А потом — тишина.

И в этой тишине вдруг раздается звук.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Быстрый, ритмичный, похожий на стук крошечного моторчика.

— Слышите? — улыбается врач, женщина с добрыми глазами. — Это сердце. Все отлично, сильный ритм.

Я смотрю на экран. Там, в черно-белой ряби, бьется крошечная фасолинка. Моя фасолинка. Наша…

Слезы наворачиваются мгновенно, застилая картинку. Я даже не пытаюсь их сдержать.

— Поздравляю, — говорит врач. — Срок примерно шесть-семь недель. Беременность развивается нормально. Вы будете родителями.

Я поворачиваю голову к Кемалю.

Он сидит белый как мел. Глаза распахнуты, губы приоткрыты, в них — ноль красок. Он смотрит на экран так, будто увидел пришельца. Будто мир только что перевернулся с ног на голову и никак не может встать обратно.

— Кемаль? — шепчу я, начиная пугаться.

Он медленно переводит на меня взгляд. И вдруг…

Улыбается.

Нет, не улыбается. Его лицо озаряется таким светом, что, кажется, сейчас лампочки перегорят. Он сглатывает, проводит рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли.

— Мария… — голос сиплый, сломанный счастьем. — Ты слышишь? Там… там наш ребенок.

— Слышу, — всхлипываю я. — Я боюсь.

— Я тоже, — выдыхает он, и это признание делает его еще роднее. — Боюсь так, что поджилки трясутся. Но, боже мой, как я счастлив…

Он наклоняется, прижимается губами к моему лбу, к вискам, к мокрым от слез щекам.

— Спасибо, — шепчет. — Спасибо тебе за это чудо.

В машине мы едем молча. Держимся за руки и молчим. Слишком много всего, чтобы облечь в слова.

Заезжаем на территорию отеля. Выходим. Поднимаемся в наше шале.

Я захожу на кухню, где все еще стоит злополучная сковорода с подгоревшим омлетом, и меня вдруг прорывает на истерический смех.

— Что? — не понимает Кемаль.

— Омлет, — давлюсь я смехом и слезами одновременно. — Я так хотела сделать нам идеальный завтрак, а в итоге мы чуть не занялись сексом на острове, потом меня вырвало, потом мы узнали, что станем родителями, а омлет… омлет сгорел…

Он смотрит на меня. Секунду. Две. А потом начинает смеяться — громко, раскатисто, от души. Подходит, обнимает, прижимает к себе, и мы стоим так, вдвоем, посреди кухни, и смеемся как ненормальные.

— Дурочка моя, — шепчет он сквозь смех. — Самый лучший завтрак в моей жизни. Самый лучший… Пепелина…

Мы проходим в гостиную, падаем на диван. Я забираюсь к нему на колени, утыкаюсь носом в его шею, вдыхаю родной запах.

— Кемаль, — тихо говорю я. — Что мы теперь будем делать?

— В смысле? — он гладит меня по спине.

— Ну… — я поднимаю голову и смотрю на него серьезно. — Ребенок. Наш ребенок. Здесь все-таки отель 18+. Тут же дети не предусмотрены. Нам… нам придется переезжать? Или строить другой отель? Или этот срочно переделывать под цензу… под детский формат? А это же огромные вложения, перепланировка, разрешения, а если мы не успеем к его рождению, то где мы будем жить? В Стамбуле? Но там столько всего, там безопасность, там…

— Мария. — он закрывает мне рот поцелуем. — Замолчи.

— Но…

— Я сказал, замолчи, — он улыбается. — Мы построим. Мы все построим. Самый лучший отель. Для нашего ребенка. Для наших детей. Шумный, веселый, с детскими площадками и аниматорами. А пока… — он кладет ладонь мне на живот, такой еще плоский, незаметный. — Пока мы будем жить здесь. И я каждый день буду носить тебя на руках. И кормить завтраками. И целовать. И любить. И сходить с ума от счастья.