Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 391

– Добавьте в рацион белок! – крикнула она мне вслед, когда я поспешила вернуться в дом и запереть за собой дверь. Мне нужно было прочитать письмо, но где это сделать, чтобы меня никто не потревожил? Материнство поймало меня в ловушку, в буквальном смысле загнало в угол. Господи, да почему нужно выкручиваться, чтобы хоть минуту побыть одной? И однако так и было. Я направилась к холодильнику. Дети хором загомонили: «Хочу макароны с сыром!», «Не буду есть противный сэндвич!», и мне на ум пришла еще одна твоя фраза, которая, к моему огромному удивлению, тут же сорвалась у меня с языка:

– Жуй-жуй, глотай! А то взяли моду: нравится, не нравится.

На личиках детей застыло потрясение – куда делась их мать?

А куда делась моя? Они никогда не спрашивали о тебе. Я полагала, что однажды до них дойдет, что я никогда не рассказывала о своей маме, и тогда они спросят. Я планировала рассказать им, какой ты была: красавицей, выдумщицей, хохотушкой! Как сильно я тебя любила. Как ужасно скучала по тебе. Как несправедлива порой жизнь, но пусть они не волнуются, потому что с ними такого никогда не случится. Об остальном я бы умолчала.

Свет из открытого холодильника лился на меня и на сокровища на полках: великолепные ягоды, беззерновые тортильи, проростки брокколи – более питательные, кстати, чем взрослое растение, – пудинги с семенами чиа и голубой спирулиной, пробиотические кокосовые йогурты стоимостью 9,99 доллара за малюсенький стаканчик. Я попыталась дышать диафрагмой, позволяя моим полезным продуктам успокоить меня. С треском свернув крышечку со сверкающего эликсира из корня лопуха, я снизила восприятие детских голосов до фонового шума и прочитала твое письмо.

Я приложила все усилия, чтобы меня невозможно было отследить, создала целый мир, в котором у тебя не было другого выбора, кроме как считать меня умершей, – но теперь ты пишешь, что адвокат, некая «правозащитница-феминистка», взяла на себя миссию по спасению женщин, подвергшихся насилию, которых система выбросила на обочину жизни. И тебе она захотела помочь в первую очередь. Твой случай показался ей наиболее несправедливым. Она пришла к тебе на первое личное свидание, если не считать нескольких отчаявшихся женщин, которые добились посещения, выдавая себя за дальних родственниц, хотя на самом деле искали совета, как убить мужа. Держа тебя за руку, адвокат сообщила тебе, что я жива. Она стала просто одержима твоим делом, приняла его близко к сердцу – вот насколько ее тронула твоя храбрость. Объяснила, что наше общество оказалось на перепутье и сейчас понятие «домашнее насилие», возможно, впервые попало в поле зрения правосудия. То, что ты сделала, то, что случилось той ночью, тогда не рассматривалось как самооборона, но сейчас точка зрения на события могла измениться. И она считает – на самом деле даже убеждена, – что, если твоя дочь («Речь о тебе, милая», – написала ты, будто я могла забыть) выступит со свидетельством очевидца и расскажет о событиях той ночи, можно добиться пересмотра дела и твоего освобождения. Но обратиться ко мне должна была именно ты, а не она, так тебе сказала адвокат: «На вашу просьбу она откликнется быстрее, потому что вы ее мать».

Ты провела свое расследование, как она велела. И почувствовала себя так, словно пробудилась от многолетнего сна благодаря всем тем женщинам, которые по телевизору и в журналах пытаются донести свою правду, ухватившись за шанс быть услышанными. Статья за статьей, воспоминания за воспоминаниями от тех, кто пережил насилие. Так почему ты не можешь быть одной из них? «Конечно, им не всегда верят, – заметила ты, что было грандиозным преуменьшением. – Но я тоже заслуживаю своего шанса. Или ты думаешь, что не заслуживаю?»

Адвокат посоветовала передать мне, что у меня есть лето на размышление. Столько времени она готова мне предоставить, до конца лета и не больше, а потом она вынесет дело на всеобщее обозрение. Велела передать, что мне же будет легче, если я подчинюсь ее требованиям. Если мы выступим «единым фронтом». Ты сказала ей, что я хорошая девочка. Которая не откажется помочь своей маме.

Но в этой картине слишком много недостающих частей, о которых ты не знаешь. Которые твой адвокат просто не в силах представить.

Письмо заканчивалось строчкой: «ХО[62], мама», и я поняла, что в жизни не получала от тебя писем и понятия не имела, что ты предпочитаешь ставить «ХО» вместо подписи. Ты любила говорить, что отец мог сотворить с тобой что угодно – наставить синяков, переломать кости, – но при этом не мог ничего отнять у тебя. Поверхностные повреждения, говорила ты, не имеют значения, поскольку они не изменят того, что ты остаешься моей матерью, а я – твоей дочерью. Но отцовское насилие глухой стеной стояло между тобой и всем остальным. И бо́льшую часть времени – между мной и тобой.

Я убрала письмо обратно в карман. Гнев обуял меня, и я вгрызлась в кусок темного шоколада ручной работы. Прошло слишком много времени – можно считать, мы больше не знаем друг друга. Точнее, ты меня совсем не знаешь. Да и знала ли когда-нибудь?

Прежде чем просить меня рассказать твою историю, тебе следует узнать мою.

Ты должна знать, какова будет цена моей помощи. Потому что я не смогу тебе помочь, не утопив себя. Полагаю, между нами так было всегда.

Откусив еще один здоровенный кусок шоколада, я пошла к мужу в переделанный из гаража рабочий кабинет и остановилась перед большим письменным столом. На заднем плане тихо играло регги. А я смотрела на мужа и думала: мы вместе долгое время, но он ни разу меня не ударил, не толкнул, не схватил слишком сильно за руку. Никогда не кричал, не пытался контролировать или запереть. Не обзывался, не ругался. От нахлынувших чувств в груди стало тесно. Но, кроме любви, я вычленила в потоке и другое, дезориентирующее чувство, не поддающееся определению. Каково было бы исследовать наши отношения без страха? Что, если бы изначально в поисках любви мной двигала другая мотивация, а не просто желание найти мужчину, который не будет меня обижать? Голос, который задавался вопросом, какой я могла бы стать, если бы не мое прошлое, с годами становился все громче, но до сих пор мне удавалось его заглушить. В конце концов, это небольшая плата за безопасность. Я спрятала страх подальше и попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

– Меня только что вырвало, – сообщила я мужу. Он явно был занят, но, в конце концов, рвота – это серьезно.

Он снял наушники.

– Что?

– Меня вырвало. Я плохо себя чувствую. Мне нужно прилечь. Ты можешь прерваться?

– Я работаю, – возразил он. – Как раз собирался сделать онлайн-звонок.

– Неужели твои братцы-финансисты не сознают, что время от времени нужно давать жене передышку от материнских обязанностей? Хорошо бы думать не только о работе, но и о семье.

– Так ты называешь меня братцем-финансистом? – Он состроил милую гримасу.

– Зависит от того, собираешься ты сделать перерыв, чтобы я могла уделить себе полчаса, или нет. – Казалось бы, полчаса погоды не сделают, но для меня это была огромная уступка, которая позволит постоять наверху под обжигающими струями душа и обдумать дальнейшие действия.

– Я понимаю, что вроде бы нахожусь дома, но я все еще на работе. Постараюсь прийти чуть позже.

– Чуть позже я могу умереть, а твои дети будут приставать к привидению, в которое я превращусь, чтобы оно развернуло им фруктовое мороженое на палочке.

– Ты действительно могла бы стать актрисой.

– Я много кем могла стать. – Это прозвучало невыразительно и более подло, чем я рассчитывала, но улыбаться муж перестал.

– Что происходит? – услышала я его голос, хотя мысленно уже успела уйти в себя. Как только вы с твоей юристкой-феминисткой выведете меня на чистую воду, муж меня бросит. Узнав правду, он будет смотреть на меня, как на чужую. Ты должна это понимать, родительница. Стены моего прекрасного дома начали сужаться вокруг меня. Скоро я буду отсюда изгнана. Я так долго боялась отца, кружащего по кварталу, а теперь мне придется иметь дело еще и с тобой. Ты явилась, чтобы забрать меня.