Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 583

Теперь, сидя в соседней комнате, где обычно проводились допросы, Краль размышлял о Хартмане и о бессмысленности попыток устоять перед столь жестокими методами дознания. В конце концов это всегда завершается одинаково: признание, мольбы и мокрые штаны. Боже, если бы они с самого начала были поумнее, можно было бы обойтись и без этого!

Но Краль не мог ожидать чуда от таких людей, как Хартман. И посему решил, прежде чем предъявлять ему обвинения, дождаться, когда Бертольд закончит подготовительную работу и Хартман сам даст понять, что с него достаточно.

Главное правило при таких допросах – предоставить жертве возможность самой составить представление о совершенном ею преступлении и о ждущем ее наказании. Человеческое воображение не знает предела, это-то Кралю было известно.

«Давай, Хартман, – говорил он про себя. – Сочиняй свой сценарий. У тебя хватает грехов. О многих из них я и не подозреваю, почему и не начинал расследовать их. Облегчи мне задачу, Хаммер, сам напиши свое признание».

Бертольд, весь в поту, вошел в комнату, придерживая бережно левой рукой правую.

– Он снова вырубился. Уже в третий раз. Может, я трахну его электричеством?

Краль устало махнул рукой:

– Нет. Пока нет. Пусть сам очухается. Дайте ему прийти в себя постепенно, ощущая страшную боль.

Бертольд хмыкнул:

– Вы рассуждаете так, будто это точная наука.

– А так оно и есть, олух царя небесного. Это действительно точная – даже очень точная – наука. Вы не трогали больше его лицо?

Бертольд ухмыльнулся:

– Конечно нет.

«Вот дурак! – подумал Краль. – Глаза бы мои не смотрели на подобных тупиц!» А вслух промолвил:

– Слушайте и запоминайте все, что я говорю. Кто знает, вдруг это поможет вашим парням с Морцинплатц повысить в будущем немного эффективность своей работы. Дипломатия в подобных вещах заключается в том, что следует всегда оставлять своему противнику хоть какую-то надежду. Надежду спасти свое лицо. Получи от него все, что тебе надо, но и ему пообещай что-то взамен, самую малость.

– Какая же это дипломатия?

– Заткнись! Я прибегнул к аналогии. Изложенный мною принцип вполне применим и при допросах. Всегда оставляй у человека какое-то место нетронутым. Держи его в резерве. Это должно быть что-то такое, что он хотел бы сохранить, без чего жизнь была бы ему не мила. В случае с Хартманом это голова, его мозг.

– Хорошо, что не яйца, – хихикнул Бертольд. – Не очень-то он теперь разгуляется.

Краль ощутил острое чувство неприязни к этому человеку.

– Урок закончен, – сказал он. – Доложите, когда он придет в себя.

Он полагал, что сломано ребро, а может быть, и два. Хорошо еще, что ему аппендикс вырезали, когда он был ребенком, а то бы этот зверь порвал его.

Хартман не позволял себе даже думать о том, что творится у него ниже пояса. Невыносимая боль, поднимаясь, как волны океана, захлестывала его целиком. Но он приказал себе сконцентрировать внимание лишь на одной мысли: как уничтожить эту сволочь Краля и его подручного, Бертольда. Каждый удар, который он получал, был гвоздем в их гроб. «Сосредоточься на мести, а не на боли, – повторял он про себя. – Это – главное. Ты должен выдержать все и отомстить им обоим».

– У тебя уже достаточно было времени, чтобы обдумать все, – молвил Краль, стоя перед Хартманом. – Я знаю, что ты вопрошаешь себя: «За что претерпеваю я эти муки?» Ну как, я угадал?

Хартман поймал взгляд Краля, но посмотрел как бы сквозь него, своего начальника.

– Сказать тебе все как есть? – продолжил оберштурмбаннфюрер. – Хочешь знать, почему ты должен умереть?

Хартман сдержал себя, не отвечая.

– Так вот, сейчас ты узнаешь все. – Краль начал расхаживать перед ним взад и вперед.

«Он неспроста не стал уродовать мне лицо, – подумал Хартман. – Не потому, что оно ему нравится, а только затем, чтобы мой мозг продолжал работать, вселяя в меня страх и ужас перед тем, что они готовят для моей персоны. Ясно, ему нужно что-то от меня. И чего-то он не знает. Иначе я давно бы уже был мертв».

И так вот, вышагивая взад и вперед перед лейтенантом, Краль заговорил в монотонной манере:

– Я недооценил тебя, Хартман. Конечно, это мой просчет. Я полагал, что ты просто выскочка, получающий наслаждение, убивая людей. Чересчур умный и к тому же из тех, кто предпочитает действовать в одиночку. Похоже, я ошибался в отношении тебя с самого начала. Я допустил ошибку еще четыре года назад. Когда произошел тот маленький инцидент с еврейской девушкой. Мне надо было еще тогда скормить тебя собакам.

«Конечно, – подумал Хартман, когда Краль заговорил о Фриде, – этой сволочи ни к чему было устанавливать за мной слежку. У него есть зацепка – эта чертова карточка из персональных дел. В том же кабинете наверняка хранится и досье на Фриду, которое, увы, мне не удалось стащить».

– Я сомневаюсь, что ты бросил ее, – продолжал Краль. – Или и в самом деле порвал с группой Майера. Я считаю, что ты ведешь двойную игру, пытаясь одурачить меня. Очень глупо с твоей стороны.

Хартман не пытался говорить. Слишком рано еще для того, чтобы отрицать свою вину и высказать правду. Но ему не нравилось то направление, в котором действовало логическое мышление Краля в применении к нему.

– Ты видишь, конечно, куда я клоню, – заметил Краль. – Когда мы сегодня к вечеру обнаружили тело Майера, я сразу же понял, что это твоих рук дело. Священники не кончают жизнь самоубийством. Веря в бессмертие, они слишком боятся этого акта как проявления крайней вольности в мыслях. На губах священника не было и тени улыбки, зато ясно ощущался запах горького миндаля. Ясно, что налицо – попытка выдать убийство за самоубийство. Ты что, растворил таблетку в его послеобеденном бокале шерри или прижал его и протолкнул цианид ему в глотку? – Краль, прекратив ходить, остановился прямо перед Хартманом. – Представляю, как это произошло. Что, впрочем, нетрудно, зная твой стиль. У него – повреждения грудной клетки, как сказал следователь. Не очень-то аккуратно ты действовал. Как я полагаю, у тебя просто не было времени и потому ты утратил свою обходительность.

Хартман тяжело дышал через ноздри. Боль в паху пронзала его, но он старался не поддаться ей. И вспоминал выражение – как это там: ужаса, растерянности, сострадания? – которое появилось на лице священника, когда он, лейтенант, неожиданно ударил свою жертву в грудь. Парализованный ударом, святой отец рухнул на выложенный плиткой пол. А Хартман тут же просунул таблетку с ядом между его зубами.

– И, – Краль снова начал расхаживать по кабинету, – это дает мне возможность составить из разрозненных фактов целостную картину. Понять, почему ты спешил убрать этого старого козла, хотя это и было довольно рискованно. Грубая работа, конечно, но ты надеялся, что я приму это убийство за самоубийство. Естественно, я задал себе вопрос: что заставило тебя решиться на такой грозящий тебе бедами шаг? Ответ был прост: отец Майер мог сказать нам что-то такое, чего ты боялся. И тогда я начал снова просматривать дела, разыскивая карточку этой возлюбленной твоей еврейки, Лас-сен. Но карточки в деле не оказалось! Еще один грубый промах, Хартман! Думаю, ты забрал эту карточку, когда я выходил из кабинета в тот раз. Но коль уж ты отважился на подобный весьма опасный поступок, так хотя бы действовал умело. Однако это все не по тебе: ты же всего-навсего – оперативный работник. Получаешь приказ и, согласно ему, выполняешь грязную работу. Я и не предполагал, что ты способен мыслить. Надоедливый ты тип, что верно, то верно. Как докучливое насекомое. И теперь я раздавлю тебя.

Хартманом овладело отчаяние: все произошло из-за допущенных им просчетов и неловкости. Он не сообразил, что надо бы также вытащить из картотеки и свою карточку: ведь информация в обеих карточках пересекается. В первый раз он подумал, что может не выйти отсюда живым.

– Я готов поверить, что ты романтик, Хартман. И это – самое неожиданное для меня во всей этой истории… Дурацкий романтик, продавший себя за любовь еврейки!