Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 630

Кэндзи И— рассказал мне, как его дед сражался на войне в захолустье, которое называлось Новая Гвинея. По возвращении у него возникли большие трудности в отношениях с семьей. Он построил хижину в горах, где в течение все более продолжительных периодов времени жил в одиночестве. Он пил.

– Они знали, почему он был таким? – спросил я.

– Нет, – сказал Кэндзи И—, – он никогда не говорил об этом.

– Родные понимали, почему он стал таким? – спросил я.

– Нет, – ответил Кэндзи И—, – он никогда об этом не говорил.

– Он рассказывал о войне? – спросил я.

– Он никогда не рассказывал о войне, – ответил Кэндзи И—.

– Говорят, в Новой Гвинее был сущий ад, – сказал я.

– Он никогда об этом не говорил, – ответил Кэндзи И—.

Хостесс-бар[84] представлял собой уютное помещение с несколькими посетителями – офисными служащими – все они были наемными работниками, – которым подавали напитки официантки-хостесс, молодые, сильно накрашенные женщины с глазами как у персонажей аниме, в чьи обязанности входило проявлять смешливость и выказывать интерес к отдельным мужчинам, которые не казались ни интересными, ни смешливыми, по мере того как напивались в стельку местной картофельной водкой. Дождь продолжал лить, но как-то приглушенно, вдалеке, как бывает, когда ты засыпаешь и уносишься в другой мир.

Одна хостесс, невысокая девушка, говорила по-английски, и ей выпал жребий сесть рядом со мной. Она спросила меня, что я делаю в Саньо-Онода. Она была милой или, по крайней мере, профессионально умела выглядеть милой. В любом случае, мне казалось важным тоже быть с ней любезным, хотя я понимал, что в Саньо-Онода приезжало не так уж много туристов, и мне было трудно понять, что значит быть любезным в данной ситуации. Я ответил, что я писатель и провожу исследование для книги. Как я, кажется, уже говорил, это было одновременно и правдой, и неправдой. Я все чаще не понимал, зачем я вообще здесь находился, потому что ничего из здешних фактов и впечатлений никогда не появится в книге, которую я собрался написать. То, что я был писателем, ее заинтересовало, или казалось, что заинтересовало, поскольку она заявила, что любит книги. Она спросила, о чем моя книга.

А я и сам толком не знал, о чем моя книга. Возможно, я пробормотал что-то вроде «о любви», и мой ответ обладал тем достоинством, что не был лживым и был настолько неопределенным, что казался бессмысленным. Она поднесла руку ко рту и вежливо рассмеялась. Я почувствовал, что для нее город Саньо-Онода и любовь не были понятиями, между которыми существовала естественная взаимосвязь. Она снова улыбнулась и повторила свой первоначальный вопрос: так почему я оказался в Саньо-Онода?

В нескольких шагах от нас Кэндзи И—, теперь уже сильно опьяневший, орал в микрофон караоке любовную балладу. Никто его не слушал. Возможно, в этом и был смысл этого заведения, подумал я. Ты здесь пел от всей души, и никто этого не замечал, ты говорил с людьми от всего сердца, и никто тебя не слушал. Я перевел взгляд на хостесс и сказал, что приехал туда, где мой отец когда-то в плену занимался рабским трудом. Она посмотрела на меня мечтательными анимешными глазами и моргнула. И, все еще улыбаясь, спросила:

– А что такое рабский труд?

Она продолжала улыбаться, и ее рот словно застыл в гримасе недоумения. Да и если уж на то пошло, весь мир, казалось, застыл с гримасой недоумения – и я вместе с ним. Как будто в этот момент мы оба участвовали в спектакле театра кабуки – я улыбнулся в ответ и продолжал улыбаться, и она продолжала улыбаться, и я продолжал улыбаться, и было трудно во что-то поверить или о чем-то подумать, потому что в тот момент я почувствовал, как меня наполнила вся печаль мира: за г-на Сато, прижавшегося ко мне, за моего отца, за улыбчивую японскую хостесс с глазами персонажа аниме, за всех в этом слишком теплом баре и за весь мир в эту чудовищно холодную, сырую ночь.

Я подумал о дедушке Кэндзи И—, который жил один в убогой хижине в горах и не мог подобрать нужных слов, как и я сам теперь не мог подобрать нужных слов, которые смогли бы выразить все мои чувства. Дедушка Кэндзи И— ходил среди призраков. Возможно, он, как и я, сам стал таким призраком перед смертью, живя в мире, где никто не знал и не желал знать, что когда-то произошло. Где-то существовал реальный мир, где все, что прошло, продолжало существовать. Но этого не было здесь, и, как ни странно, это казалось одновременно облегчением и кошмаром. Никто ничего не слышал из того, что я говорил, и никто ничего не видел из того, что я видел, и мы вместе, дедушка Кэндзи И— и я, продолжали вглядываться в бездну времени, зная только одно: то, что произошло, происходило всегда и никогда не перестанет происходить.

Я посмотрел в глаза девушки-хостесс.

– Да так, ничего, – сказал я. Кто-то похлопал меня по плечу. Это был Кэндзи И—. Не хочу ли я спеть что-нибудь?

Можно было бы утверждать, что наука неумолимо приближалась к открытию процесса расщепления ядра атома, и, следовательно, к изобретению атомной бомбы, и, следовательно, к Хиросиме. Но ничто в нашем мире не является неизбежным, и меньше всего атомная бомба в середине XX века – проект, который, как отметил один из его ключевых теоретиков, датский физик Нильс Бор, мог бы осуществиться только в том случае, если бы кто-то смог превратить целую страну в единую мастерскую, занятую этой задачей. На конференции высокопоставленных нацистских функционеров 4 июня 1942 года бывший ученик Нильса Бора, блестящий немецкий физик Вернер Гейзенберг, рассуждал о бомбе размером не больше ананаса, способной уничтожить целый город. Но позже, когда Альберт Шпеер задал Гейзенбергу вопрос, ответы физика показались ему «отнюдь не обнадеживающими… На разработку технических предпосылок для производства потребовались бы годы, самое малое, два года, даже при условии максимальной поддержки программы».

Шпеер потом доложил Гитлеру о результатах конференции.

«Гитлер когда-то говорил о возможности создания атомной бомбы, но эта идея, очевидно, была слишком сложна для его интеллектуальных способностей. Он также не смог осознать революционный характер ядерной физики. В двухстах конспектах моих бесед с Гитлером, – продолжал Шпеер в своей доскональной и утомительной манере, – ядерное расщепление упоминается только один раз, да и то в предельно сжатой форме. Гитлер иногда высказывался по поводу его перспектив, но то, что я рассказал ему о конференциях с физиками, подтвердило его мнение о том, что в этом вопросе не было особой выгоды».

Когда же Гитлер услышал, что Гейзенберг так и не дал окончательного ответа на вопрос Шпеера о том, можно ли управлять процессом расщепления атомного ядра, он был «не в восторге от возможности того, что земля в его подчинении может превратиться в сияющую звезду».

К тому моменту, когда Гейзенберг описывал возможность создания атомной бомбы размером с ананас, война в России уже обернулась для нацистов катастрофой, и в таких условиях любой проект должен был обещать несомненную выгоду. Поскольку Гитлер по-прежнему был убежден, что к 1943 году он разгромит и Советский Союз, и Великобританию, оставалась незыблемой его установка, согласно которой нацистский режим поддерживал лишь производство такого вооружения, которое могло быть приведено в боевую готовность в течение восемнадцати месяцев.

После того как нацисты прекратили исследования по созданию бомбы, они выделили ограниченные ресурсы на разработку «уранового двигателя», который впоследствии получил известность в США как ядерный реактор. Но и в этом они потерпели неудачу. В конце войны ведущих немецких ученых-ядерщиков, тем не менее, арестовали и поместили в английский замок недалеко от Кембриджа с целью выяснить, что им было известно, а что нет. С ними обращались как с уважаемыми гостями, проявляя к ним учтивость, а они и не подозревали, что все спальни и гостиные прослушивались. 6 августа 1945 года, незадолго до ужина, им сообщили, что союзники создали атомную бомбу и взорвали ее над Хиросимой.