Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 642

И в такие минуты ему хотелось разрушить все, что у него было с Крошкой Э., если не учесть того, что в ней он находил все, чего так жаждал: секс, безопасность, осмотрительность забавной, небесталанной, интересной женщины. Но она была не Ребекка Уэст. Он считал Ребекку встревоженной – и вызывавшей тревогу. Но как бы он ни старался обратить ее в пепел, он желал именно ее дикого пламени.

Уэллс не был представителем американской писательской школы XXI века, которая велела прозаикам при написании рассказов только показывать и никогда не рассказывать. Его всемирный успех зиждился на том, что он и показывал, и рассказывал, и когда за письменным столом ему в голову приходила новая мысль, он рассказывал чуть подробнее. Замечание Борхеса о том, что Уэллса интересовало все, кроме рассказа, который он писал, было как нельзя более верным в отношении его романа «Освобожденный мир».

В его новой книге персонажи лишь изредка выходили из тени, и ни один из них не был достаточно серьезным героем, чтобы помешать Уэллсу в его многочисленных отступлениях от повествования. Никто из них не казался чем-то иным, кроме как шифром для высказывания авторских суждений и доводов. Его главное убеждение сводилось к тому, что люди, столкнувшись с экзистенциальными ужасами, которые неизбежно должны возникнуть в результате современных научных открытий, отреагируют на них разумно и сформируют рациональное мировое правительство, которое будет рационально работать над тем, чтобы рационально покончить с иррациональными проблемами мира.

Там, где его ранние кошмары были подобны натянутой струне, эти поздние грезы разбухали, словно на дрожжах, по мере того как его мысли уносились и блуждали за пределами рукописи, что лежала у него под рукой. Смущенный видом сосновых иголок, выпавших как-то вечером из его нижнего белья, ошеломленный призрачным видением голой Крошки Э., без предупреждения вынырнувшей из его шкафа, словно дерзкая ассистентка фокусника из мюзик-холла, возбужденный ее теплом и ароматом, чудесной рекой хлынувшими в его постель, Уэллс снова и снова оказывался во власти запретных мыслей о другом теле, которые приходили к нему всякий раз, когда Крошка Э. оказывалась в его объятиях, – о шалунье в узкой юбке.

Раздался далекий гудок поезда и растаял в ночи. Что-то в его жизни, подумал он, пошло наперекосяк, но в то же время было необходимостью, это было похоже на требование самому уничтожить то, в чем он нуждался. В его жизнь когда-то вошло нечто восхитительное, и эта мысль пришла ему в голову как раз в тот момент, когда две благоухающие руки обвились вокруг его шеи. Покуда его чувства нежились в лавандовом благоухании, мир вызывал у него самые приятные ощущения. То, что лежало перед ним, внезапно стало ясным и прямолинейным. Все дурное было необходимым, а то, что было необходимым, не имело счастливого или хорошего конца. Но ему было все равно.

Он хотел познать жизнь. Он не хотел от нее прятаться. Он задавался вопросом, была ли боль, которая неизбежно возникнет, столь же необходима, как и радость, которую она могла принести. А потом прозвучал еще один далекий гудок поезда и исчез в ночи, а он не смог вернуться ни к своим мыслям, ни к аромату лаванды, ни к пониманию того, что мгновение назад представлялось ему таким ясным и прямолинейным. Все опять обратилось в жуткий сумбур, когда Крошка Э. оторвала свои губы от его губ и тем самым голосом, который начинал его необъяснимым образом раздражать, тихо попросила сказать, о чем он сейчас думает.

В подобных напряженных обстоятельствах работа над новой книгой продвигалась отнюдь не гладко. То, что должно было привлечь внимание общественности к революционному потенциалу радия, вылилось в скучную историю о Марке Каренине, русском умнике, изрекающем банальные мудрости в гималайском санатории, куда он приехал умирать. Тамошний поэт спорит с Карениным о том, что сейчас в мире наблюдается великое пробуждение сексуальной любви, но славянский провидец и слышать об этом не хочет: в новый просвещенный век долголетие освободит всех нас от потребностей в сексе и позволит сосредоточиться на более возвышенных вещах. Если это было стремление принять желаемого за действительное, отражавшее скорее личную дилемму писателя, чем универсальную истину, то перо Уэллса, тем не менее, упорно тщилось проникнуть в еще более невообразимые сущности.

В конце концов, разве в ряде своих ранних книг он не прибегал к подобным повествовательным несуразицам и не одерживал победу? Но если раньше невероятные метафоры и странные повороты сюжета когда-то приносили ему успех, то теперь такие приемы больше не работали, и Уэллс это понимал. Он признался Крошке Э. в том, что его беспокоило: что Герберт Уэллс на самом деле был безумцем, возомнившим себя Гербертом Уэллсом.

Лишь однажды он прикоснулся к теме, которая привела его к созданию величайших сюжетов. Уэллс обладал печальной способностью распознавать разрушительные возможности зарождающихся в то время научных открытий и новых технологий. Танки, война в воздухе, массированные бомбардировки гражданского населения, усиливающееся нежелание отличать убийства военнослужащих от убийства невинных людей – в своих ранних романах он все это предвидел. И теперь, когда он метался между пожаром, мировой историей, мировым правительством и безнадежной надеждой на то, что, возможно, секс может быть побежден во имя всех заинтересованных сторон – Крошки Э., Ребекки Уэст, Джейн, его самого и всего человечества, – ему явился кошмар, своим ароматом напоминавший о его величайших произведениях, самый стойкий его кошмар, который ему было суждено завещать потомкам и который будет существовать вечно, нависая дамокловым мечом над миром.

Задолго до ученых-ядерщиков, куда раньше каких-то генералов или политиков Уэллс экстраполировал из работ Резерфорда и Содди выводы о возможности применения открытий физиков о свойствах радия в новом оружии невообразимой доселе мощности. Человечество, писал Уэллс, словно вторя письмам Ребекки Уэст о нем, – это «человек, который во сне берет в руки спички, а проснувшись, обнаруживает, что охвачен пламенем». Идея изобретения Уэллса была настолько порочной и чудовищной, что потрясла даже Крошку Э. «Все, что ты хочешь делать, – сказала она Уэллсу, – это уничтожать вещи».

Уэллс назвал свое изобретение атомной бомбой.

Уэллс представлял себе атомную бомбу как оружие, обладающее бесконечно более разрушительной силой, чем обычные взрывчатые вещества, как оружие настолько мощное, что человек «может носить в портфеле количество скрытой энергии, достаточное, чтобы снести полгорода». Эта идея тайком обсуждалась несколькими учеными, но именно Уэллс первым ясно и в подробностях предвидел чудовищную реальность такого оружия и последствия его применения.

Основываясь на своем научном понимании радикальных последствий высвобождения потенциальной энергии атомного ядра, он предсказал в «Освобожденном мире» открытие в 1933 году «искусственной радиоактивности», последующее изобретение атомных бомб и мировую ядерную войну в 1950-х годах. Летчики Уэллса сбрасывают атомные бомбы вручную из открытых кабин самолетов, что не менее разрушительно из-за чуть ли не комического способа их доставки.

В то время, когда Уэллс писал об опасностях ядерной войны, даже военные самолеты оставались довольно-таки экспериментальными изделиями, которые нелепо смотрелись, и их было в значительной степени непрактично использовать. В то лето победителем конкурса британских военных самолетов стал биплан Cody V, причудливое сооружение, которое Крошка Э. не без оснований описала как огромного воздушного змея, прикрепленного к трехколесному велосипеду. А Уэллс ей напомнил о сенсационной мировой новости двухлетней давности – первой в мире воздушной бомбардировке Ливии, когда итальянский летчик сбросил на османские войска четыре ручные гранаты, каждую размером с грейпфрут, со своего «Этриха Таубе»[115], формой крыльев напоминавшего трепыхающегося мотылька[116]. Однако мысль о том, будто подобные механические нелепости способны сыграть какую-то серьезную военную роль в эпоху могучих дредноутов, оставалась ничуть не более нелепой, чем предположение о том, будто конец цивилизации таится в невидимом атоме.