Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 14

— Почему перестали? — спросил я.

— Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, — сказал Петрович ровно. — У меня была жена. Дочь. Я перестал.

Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.

— Кто ещё знал о схеме?

— Директор — с самого начала. Потом захотел выйти. — Петрович помолчал. — Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.

— Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?

— Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. — Он поставил стакан. — Не помогло.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания — под протокол, с подписью.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не передумаете?

Он посмотрел на меня.

— Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. — Он помолчал. — Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.

Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.

Я убрал блокнот.

— Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. Ты чай допьёшь?

— Допью.

Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание — я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.

Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел — вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.

В горотдел я приехал в начале второго.

Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Ну?

— Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.

— А Колосов?

— В три.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.

— Это хорошо, — сказал он наконец.

— Да.

— У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести.

— Значит, до шести.

Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот — перечитывал записи, упорядочивал.

В половину второго я вспомнил про политех.

— Мне ещё к студенту, — сказал я.

— К Бритвину? Дело же закрыто почти.

— Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками — они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.

— Иди, — сказал Горелов. — К трём вернёшься?

— Вернусь.

Политехнический институт стоял на улице Ленина — длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам — молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.

Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь — немолодая женщина с очками на цепочке — посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.

— Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?

— Это надолго?

— Минут пятнадцать.

Она вздохнула, пошла куда-то. Вернулась с парнем лет двадцати — невысоким, светловолосым, с таким лицом, на котором написано «я ни при чём».

— Сомов? — спросил я, сверившись со списком.

— Да, — сказал парень.

— Воронов, угро. Пять минут. По поводу Бритвина.

Мы вышли в коридор, встали у окна.

— Вы знаете, где он? — спросил я.

Сомов помолчал секунду. Потом:

— Знаю.

— Где?

— В Горьком. У Светки.

— Светка — это как зовут?

— Светлана Орлова. Они познакомились летом на картошке — нас туда посылали, и горьковский институт тоже. Коля в неё влюбился.

— Родители против были.

— Ну да. Они познакомились — не понравилась им. Говорили: не та. — Сомов пожал плечами. — А Коля… он упрямый. Взял деньги и уехал.

— Адрес есть?

— Улица Горького, двадцать три, это общежитие её института. Светка там живёт.

Я записал.

— Он звонил вам?

— Один раз. Сказал: всё нормально, не ищите. — Сомов посмотрел на меня. — Он что-то сделал плохое?

— Нет, — сказал я. — Его родители беспокоятся. Это всё.

— А-а. — Сомов расслабился. — Тогда понятно.

Я убрал блокнот. Сомов уже поворачивался обратно к аудитории.

— Сомов, — сказал я.

— Что?

— У вас там есть доцент Фельдман.

Сомов остановился. Чуть напрягся — еле заметно, но я видел.

— Ну, есть. Он физику ведёт у нас.

— Хороший преподаватель?

— Нормальный. — Пауза. — Требовательный.

— Он знал, что Бритвин уехал?

Сомов смотрел на меня. Молчал.

— Знал, — сказал он наконец. — Коля ему сказал. Они общались.

— Общались — это как?

— Ну… Фельдман вёл у нас кружок. Неофициальный. По философии, по литературе. Коля туда ходил.

— Интересно, — сказал я.

— Ничего такого, — быстро сказал Сомов. — Просто разговоры.

— Я не сказал «такого», — ответил я спокойно.

Сомов смотрел на меня — молодое, растерянное лицо. Что-то прятал, это было очевидно. Но давить не стал — не время, не место, и не это дело сейчас главное.

— Спасибо, — сказал я. — Идите.

Он пошёл. Я смотрел ему вслед и думал о Фельдмане — о доценте с двойным дном. Неофициальный кружок по философии и литературе в советском институте в семьдесят девятом году — это могло быть чем угодно. Безобидным или нет.

Запомнил. Не сейчас.

В горотдел я вернулся в пять минут третьего. Позвонил в Горький — через коммутатор, ждал двенадцать минут, пока соединят. Потом ещё пять минут, пока нашли дежурного по общежитию, ещё семь, пока дежурный сходил, нашёл нужную комнату.

Коля взял трубку сам.

— Бритвин, — сказал он.

— Угро, Краснозаводск. Воронов.

Пауза.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Ваши родители подали заявление о пропаже. Я должен убедиться, что вы живы и по собственной воле отсутствуете.

— Живой. По собственной.

— Хорошо. Позвоните родителям.

— Они… — он замолчал.

— Бритвин. Позвоните родителям. Они не понимают вашего выбора — это их право. Но знать, что вы живы — это тоже их право. Вы взрослый человек, вы можете жить где хотите. Но позвоните.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Всё.

Я повесил трубку. Дело Бритвина закрыто — технически. Оформлю бумаги завтра.

Горелов стоял в дверях, смотрел.

— Нашёл?

— Горький, живой, по собственной воле. Завтра оформим.

— Хорошо. — Он кивнул в сторону коридора. — Колосов пришёл. Ждёт.

Колосов сидел в кабинете для допросов — маленькая комната, стол, три стула, зарешечённое окно под потолком. Держался прямо, руки на столе. Видно было, что готовился — не к показаниям, к тому, чтобы не сломаться раньше времени.

Я сел напротив. Горелов — сбоку, с блокнотом.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Мы запишем ваши показания. Потом вы их прочитаете и подпишете. Это официальный документ. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Тогда начнём. Расскажите то, что рассказали мне в парке. По порядку, с датами.

Он рассказал. Говорил ровно, методично — видно, что в голове проговаривал заранее. Двенадцатое сентября. Кабинет Громова. Телефонный разговор. Порошок. Сердце остановится. Николай Иванович.

Горелов писал. Я слушал и иногда уточнял.

— Вы могли слышать неправильно? — спросил я.

— Нет. Я стоял у двери полминуты. Слышал чётко.

— Дверь была открыта?

— Не до конца. Сантиметров двадцать.

— Голос Громова вы узнаёте уверенно?

— Я пять лет его вожу. Узнаю.

Когда он закончил, Горелов перечитал вслух. Колосов слушал, поправил одну дату, одно слово. Потом взял ручку и подписал. Рука у него не дрожала.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказал я. — Спасибо.

Он встал. У двери остановился.

— Вы сказали — Громов за решёткой, тогда другая ситуация, — сказал он.

— Да.

— Сделайте это быстро.

— Постараемся.

Он ушёл. Горелов посмотрел на меня.

— Сколько у нас времени до Савельевой?

— Два часа. Может, три.