Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 17

— Второй.

— Второй. — Он чуть кивнул. — В вашем возрасте хочется делать что-то важное. Я понимаю это. Это хорошее желание.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это совет, — сказал он спокойно. — Бесплатный. — Пауза. — Официально дело закрыто. Свидетели, о которых вы говорите, могут говорить что угодно. Слова — это слова. Документы — это документы. У меня всё в порядке с документами.

— Не у всех, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Конверт, — сказал я. — Три счёта. Один московский.

Первый раз — едва заметно — что-то изменилось в его взгляде. Не страх. Что-то другое. Оценка, пересмотренная в реальном времени.

— Вы интересный молодой человек, — сказал он.

— Спасибо.

— Это не комплимент, — сказал он ровно. — Это наблюдение. — Встал. — Думаю, наш разговор закончен. Если у вас официальные вопросы — через адвоката.

Я встал тоже.

— У меня есть ещё один вопрос, — сказал я.

— Слушаю.

— Стакан с водой. Почему он стоял ровно?

Долгая пауза. Несколько секунд.

— Не понимаю, о чём вы, — сказал он.

— Понимаете, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Потом я повернулся и пошёл к двери. У двери остановился.

— Валентин Сергеевич.

— Что?

— Не уезжайте из города.

Он не ответил. Я вышел.

В коридоре я остановился, прислонился спиной к стене. Стоял секунду — не потому что испугался, просто нужно было собраться.

Громов — это серьёзно. Не потому что злой или страшный. Потому что умный и спокойный, и у него нет слабых мест на поверхности. Такие люди опасны именно этим — не агрессивностью, а управляемостью. Он не сорвётся, не наделает ошибок от страха. Будет действовать методично.

Стакан с водой его задел. Это я видел — едва заметно, но видел. Он не ожидал этой детали. Значит, про неё не знает никто, кроме того, кто был в кабинете в момент смерти. Либо Колосов, либо кто-то ещё.

Я пошёл дальше по коридору. Нужен был архив.

Бухгалтерский архив завода располагался в полуподвале — туда я пришёл под предлогом проверки документооборота. Это было размытое основание, но достаточное — в советских учреждениях люди редко спрашивали «зачем», если видели форму.

Архивариус — пожилая женщина в очках — показала мне нужный стеллаж. Плановые показатели за последние пять лет. Я попросил её выйти на десять минут — она вышла без возражений.

Работал быстро.

Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры — плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь — расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.

Два процента от объёма производства завода — это очень большие деньги.

Я делал пометки в блокноте — не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика — я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.

Для Ирины это будет важно.

Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.

На улице я постоял секунду, закурил — нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.

Под этими трубами — схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, — и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.

Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно — пока неясно. Но ждёт точно.

К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там — сидел за столом, писал что-то.

— Петрович? — спросил я.

— Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.

— Хорошо.

— Громов?

Я сел за свой стол. Рассказал — коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.

Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.

— Ты сказал ему про конверт, — сказал он наконец. Не осуждение — констатация.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть на реакцию.

— И?

— Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.

— Это хорошо?

— Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. — Я помолчал. — Это меняет его следующий шаг.

— Как меняет?

— Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.

Горелов смотрел на меня.

— Ты специально его спровоцировал?

— Да.

— Это опасно.

— Ждать тоже опасно. Если он будет ждать — найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать — сделает ошибку.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.

— Ты слишком умный для лейтенанта первого года, — сказал он.

— Второго, — поправил я.

— Для второго тоже.

Мы помолчали. В кабинете было тихо — только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Ты говорил с Гореловым про Крюкова.

Горелов посмотрел на меня.

— Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.

— Хорошо. — Я помолчал. — Сёмин как?

— Под стражей. Сидит, ждёт суда. — Горелов затянулся. — Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.

— Жена что?

— Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.

— Никто не хочет, — сказал я. — Просто не останавливают вовремя.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз — когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.

— Пойдём, — сказал он. — Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе — его завтра забирают в управление.

Я встал.

Крюков сидел в комнате для допросов — той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли — поднял голову, посмотрел на меня.

— Это ты приходил, — сказал он.

— Я.

Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.

— Крюков Сергей Николаевич, — сказал я. — Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.

— Я уже рассказал.

— Расскажите ещё раз. Для протокола.

Он смотрел на стол.

— Сёмин платил мне. — Голос ровный, безжизненный — человек, у которого кончились силы держаться. — Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.

— Три рубля в месяц, — повторил я.

— Да.

— За три года — сто восемь рублей.

Он не ответил.

— Ферапонтов умер, — сказал я.

— Знаю.

— Сёмин, может быть, не убил бы его — если бы заявления были рассмотрены. Если бы его наказали вовремя. Если бы вмешались.

— Я не знал, что убьёт.

— Нет. Не знали. — Я смотрел на него. — Вы знали, что он бьёт. Вы знали, что человек пишет заявления. Вы взяли деньги и ушли.

Он молчал.

— Крюков, — сказал я. — Я не кричу. Я не угрожаю. Я прошу вас понять одну вещь.

Он поднял голову.

— Три рубля в месяц, — сказал я тихо. — Это была цена человека. Вы оценили его в три рубля.

Долгое молчание.

Горелов писал.

— Больше нечего добавить? — спросил я.

— Нечего.

— Хорошо.

Я встал, пошёл к двери. Остановился.

— Подпишите протокол.

Крюков взял ручку. Подписал. Не читая — просто поставил подпись.

Мы вышли в коридор. Горелов закрыл дверь, посмотрел на меня.

— Три рубля, — сказал он.

— Да.

— Ты это специально сказал.

— Хотел, чтобы он понял.

— Понял, думаешь?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Наверное, нет. Но попробовать стоило.

Горелов кивнул. Мы пошли по коридору.

— Дело «Соседи» закрыто, — сказал он. — Нечаев утром подписал.

— Хорошо.

— Рапорт по Крюкову уходит в управление.

— Тоже хорошо.