Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 21

— Проходили мимо, — повторила она.

— Да.

— Понятно, — сказала она. — В коридоре подождите. Я через двадцать минут заканчиваю.

Я подождал.

Мы вышли вместе. Шли по улице — без цели, просто шли. Она рассказывала про дежурство — сдержанно, по делу, без лишних слов. Пациент с переломом, который утверждал, что сам упал. Старуха с давлением — регулярная, приходила каждый вторник. Мальчик, которому зашивали губу после драки с братом.

Я слушал. Рассказывал в ответ — тоже по делу, без лишнего. Хорёк и прилавок. Рябов и мягкий голос.

— И что будет? — спросила она про Рябова.

— Посмотрим.

— Это ответ?

— Это честный ответ.

Она кивнула — как будто это её устраивало.

Мы дошли до её дома. Она остановилась у подъезда.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга секунду. Без лишних слов — их и не нужно было.

— Зайдёшь? — спросила она.

— Зайду.

Утром она ушла первой.

Я слышал, как она собирается — тихо, не будя. Закрыла дверь аккуратно. Я лежал ещё минут десять, смотрел в потолок — незнакомый, без трещины.

Встал, оделся, вышел.

На улице было серое утро, похожее на вчерашнее. Дождя не было, но собирался. Я шёл в горотдел и думал — не о Тамаре. Она не ожидала, что я буду думать о ней, это чувствовалось. Параллельные жизни, которые пересеклись на время.

Думал о Громове. О том, что Рябов выполнил своё — и не получил результата. Громов это знает. Что дальше?

Умный человек меняет тактику, когда первая не работает.

Интересно, какая будет следующая.

Глава 8

Горелов позвонил в половину девятого.

Я только допил чай — Нина Васильевна поставила кружку перед тем, как уйти в магазин, не спрашивая. Просто поставила и ушла. Я сидел на кухне один, смотрел в окно на двор. Октябрь уже сделал своё — деревья голые, асфальт мокрый, небо плотное, серое, без просветов.

— Воронов, — сказал Горелов в трубку. — Сегодня в обед — в сберкассу. Со мной.

— По конверту?

— По конверту. Там работает одна женщина, я ей когда-то помог — дело у сына было, закрыли. Она не забыла. Неофициально посмотрит.

— Хорошо. Когда?

— В двенадцать у входа.

Я повесил трубку. Допил чай, вымыл кружку, поставил на место. Через окно было видно, как Нина Васильевна возвращается с сумкой — медленно, осторожно на мокром асфальте. Я вышел в коридор, открыл дверь.

— Давайте помогу.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал.

— Я сама.

— Знаю, что сами. Давайте.

Взял сумку. Она не возражала больше.

Сберкасса номер четыре располагалась на улице Советской — двухэтажное здание, очередь с утра, как везде. Мы пришли в начале первого. Горелов кивнул мне — подожди у входа — и зашёл сам. Я ждал на улице, смотрел на людей.

Советская очередь — это отдельное явление. Не просто люди, которые стоят. Люди, которые стоят и живут. Разговаривают, жалуются на погоду, обсуждают цены, рассказывают анекдоты. Очередь как временная коммуна — со своими правилами, своей иерархией, своим юмором. Я привык к этому, я заметил, что привык, и это меня немного насторожило.

Горелов вышел через двадцать минут. Кивнул — пойдём.

Мы отошли за угол. Он достал блокнот.

— Три снятия, — сказал он. — С московского счёта. Август семьдесят восьмого, февраль и июль семьдесят девятого. Суммы — восемьсот, тысяча двести, тысяча. Итого три тысячи ровно за год с небольшим.

— По доверенности?

— Доверенность оформлена на Колосова Михаила Петровича. Дата доверенности — июль семьдесят восьмого.

Я смотрел на блокнот. Колосов снимал деньги со счёта, оформленного на мёртвого человека, по доверенности от Громова. Цепочка замкнулась.

— Это официально не годится, — сказал я.

— Не годится. Но Ирина поймёт, что искать.

— Когда ей передаёшь?

— Сегодня. — Горелов убрал блокнот. — Ты со мной?

— Нет. У меня другое.

Он посмотрел на меня — без вопроса. Просто посмотрел.

— Ладно, — сказал он.

Ирина приняла нас вместе — я всё-таки пошёл. Решил в последний момент: ей нужен контекст, а контекст у меня.

В кабинете у неё было накурено — или просто пахло старыми делами, бумагой и чем-то казённым. Она сидела прямо, как всегда. Посмотрела на нас, когда мы вошли. Ничего не спросила — ждала.

Горелов изложил. Коротко, по существу. Счёт, снятия, Колосов по доверенности.

Ирина слушала. Не записывала — просто слушала с таким видом, как слушают музыкант или шахматист: воспринимают не слова, а структуру.

— Это неофициальный источник, — сказала она, когда Горелов закончил.

— Да.

— Я не могу использовать это напрямую.

— Знаю. Но ты знаешь, что искать.

Она помолчала. Взяла ручку, повертела в пальцах.

— Запрос в московское отделение сберкассы через следствие займёт две недели, — сказала она. — Может, три. — Пауза. — Громов это знает. Его адвокат уже подал ходатайство о прекращении дела в связи с недостаточностью оснований.

— Что за основания?

— Показания Колосова — он теперь говорит, что дал их под давлением. Его адвокат настаивает на недействительности.

Я смотрел на неё.

— Колосов отказался от показаний?

— Официально — пока нет. Но его адвокат — да, тот же, что у Громова — уже направил соответствующее письмо в прокуратуру.

Один адвокат. Это значило, что Громов платит за Колосова. Купил его — или запугал настолько, что тот согласился. Семья в Кирове.

— Петрович? — спросил я.

— Петрович пока держится. Но он пожилой человек и живёт один. — Ирина положила ручку. — Я не говорю, что дело закрыто. Я говорю, что Громов работает быстро.

— Мы тоже, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Долго, без выражения.

— Архивные расхождения по плановым книгам, — сказал я. — Вы запрашивали?

— Запрашивала. Завод предоставил документацию. Там всё в порядке.

— Это невозможно.

— Я знаю. Значит, документацию подготовили к запросу. — Пауза. — Громов не зря столько лет курирует это предприятие.

Мы помолчали.

— Что нам нужно? — спросил я.

— Что-то, что нельзя переписать задним числом. — Ирина смотрела куда-то в сторону. — Физическое доказательство. Или свидетель, которого нельзя купить.

— Такой свидетель есть, — сказал я.

— Кто?

— Доктор Ляхов. Он видел что-то в кабинете Савченко — и промолчал. Если его взять правильно…

— Он уже давал показания. Сказал «нет» на все вопросы.

— Он сказал «нет» слишком быстро. — Я смотрел на неё. — Мне нужно с ним поговорить. Не официально.

Ирина смотрела на меня секунду. Потом сказала — очень ровно:

— Я этого не слышала.

— Понял.

Мы встали. У двери она сказала:

— Воронов.

— Да?

— Поторопитесь. У меня есть основания держать дело открытым ещё недели три. Максимум.

— Хватит, — сказал я.

Она кивнула. Мы вышли.

В коридоре прокуратуры Горелов остановился, посмотрел на меня.

— Ляхов, — сказал он.

— Да.

— Ты думал про него с самого начала.

— С первого дня на заводе. Он что-то видел или знал.

— Как будешь говорить?

— Приду домой. Вечером. — Я думал вслух. — Не форма, не удостоверение. Просто разговор.

— Это нарушение.

— Это разговор двух людей.

Горелов смотрел на меня.

— Ты понимаешь, что если Громов об этом узнает — это будет ещё одна жалоба?

— Понимаю.

— И Рябов снова вызовет.

— Пусть.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил прямо в коридоре прокуратуры — привычным движением, без оглядки. Никто не сделал замечания.

— Ляхов живёт на улице Мира, — сказал он. — Двенадцать. Квартира восемнадцать.

Я посмотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Узнал, — сказал Горелов. — На всякий случай.

Он затянулся, выпустил дым. Мы пошли к выходу.

После обеда было тихо.