Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 28

— Что за программа?

— «Время» скоро, — сказала она. — Пока что-то про сельское хозяйство.

Я смотрел на экран. Поля, трактора, интервью с председателем колхоза. Председатель говорил про урожай — хороший, рекордный. Я думал, что в действительности урожай, скорее всего, был не рекордным, что приписки существовали не только на заводе Савченко, что это была системная история, не частная.

Но не говорил этого вслух.

Потом началось «Время».

Диктор — спокойный, безупречный — читал новости. Съезд, решения, показатели. Международное положение. Потом — внутренние новости. И потом — Брежнев.

Леонид Ильич выступал на каком-то мероприятии. Говорил медленно, с паузами — речь давалась ему уже с трудом, это было видно, если знать, каким он будет через три года. Через три года он умрёт. Потом Андропов, недолго. Потом Черненко, ещё короче. Потом Горбачёв.

Потом — то, что я помню как историю, а они проживут как жизнь.

Нина Васильевна смотрела на экран — спокойно, привычно. Она смотрела это каждый день, это было частью быта. Брежнев на экране был такой же частью пейзажа, как фонарь за окном.

Я смотрел на Брежнева и думал о том, что этот человек — живой, настоящий — умрёт через три года и два месяца. Ноябрь восемьдесят второго. Я знал это так же точно, как знал таблицу умножения.

Нельзя сказать никому. Некому сказать.

— О чём думаешь? — спросила Нина Васильевна.

— О работе, — сказал я.

— Ты всегда о работе.

— Привычка.

Брежнев на экране закончил говорить. Зал аплодировал. Диктор перешёл к следующей теме.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы верите людям с первого взгляда?

Она чуть повернула голову — не к экрану, ко мне.

— Смотря каким.

— Тем, кто что-то знает, но не говорит. По лицу видно — знает, но молчит.

— Бывает по-разному, — сказала она. — Иногда молчат, потому что боятся. Иногда — потому что не время. Иногда — потому что берегут.

— Как отличить?

— Никак, — сказала она. — Только со временем видно.

Я думал об этом.

— Кто-то вас бережёт? — спросил я.

Она помолчала.

— Думаю, да, — сказала она наконец. — Иногда чувствую. — Пауза. — Это хорошее чувство.

Мы помолчали. На экране шли новости — что-то про спорт, про международные соревнования.

— Я схожу поем, — сказал я.

— В кастрюле на плите, — сказала она. — Разогрей.

Я встал, пошёл на кухню. Нашёл кастрюлю — гречка с мясом. Разогрел, поел. Помыл тарелку, поставил на место.

Вернулся в коридор. В комнате Нины Васильевны по-прежнему бормотал телевизор.

Постучал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ботинки купил?

Я остановился.

— Нет. Не было нужного размера.

— Митрич знает один магазин на рынке, — сказала она. — Там бывает всякое. Скажи ему.

Я усмехнулся.

— Горелов тоже сказал — Митрич.

— Значит, правда, — сказала она.

Я пошёл к себе.

В комнате было тихо. Я лёг на кушетку, лежал и смотрел в потолок.

Думал о Зимине. О «понимаете» без вопросительной интонации. О том, что он пришёл в отдел — пришёл сам, напрямую, без предлога. Это что-то значило.

Думал о Горелове. О «ты кто?» — тихом, без давления. О «пока этого достаточно» — и о том, как он принял этот ответ. Не потому что поверил. Потому что решил: пока достаточно.

Это было доверие другого рода. Не полное и не слепое. Рабочее доверие — я делаю своё дело, ты делаешь своё, мы пока не задаём лишних вопросов. Это советский способ существовать рядом с тем, чего не понимаешь.

Думал о ботинках. О том, что завтра надо зайти к Митричу.

Думал о Фельдмане — о записке в деканате, которую он, скорее всего, никогда не получит. Или получит — и не позвонит. Оба варианта — одинаковые.

Думал о Маше.

Сегодня не снилась. Сегодня — просто думал. Ровно, без боли, как думают о чём-то, что стало привычным.

Это слово снова.

Привыкаешь. Вера про брак. Нина Васильевна про Харьков. Теперь я — про Машу, про расстояние, про другое время.

Человек привыкает. Это не хорошо и не плохо — просто так устроено.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно. Хорошие часы.

Завтра письмо. Горелов уже знает — обсуждали. Текст написан, осталось отправить. Анонимно, через почту в другом районе.

И рыбалка в воскресенье. Горелов позвал — первый раз по-настоящему, не намёком.

Хорошая неделя впереди, если не считать Зимина.

А Зимина — надо считать. Это было бы ошибкой — не считать.

Глава 11

Черновик я написал ещё в пятницу.

Сидел вечером за кухонным столом — Нина Васильевна ушла спать, коммуналка затихла — и писал от руки. Не на листке из блокнота, а на обычной бумаге для письма, какую продавали в канцелярском отделе универмага. Советская бумага, слегка желтоватая, в слабую линейку.

Писал аккуратно, но не своим почерком. Слегка менял наклон, делал буквы чуть крупнее — ненамного, просто чтобы экспертиза не вышла сразу. Параноя? Наверное. Но параноя обоснованная.

Текст был простым. «В горком партии города Краснозаводска. Уважаемые товарищи. Считаю своим гражданским долгом сообщить о фактах, ставших мне известными в ходе работы на предприятии…»

Дальше — конкретика. Три счёта, движение средств, даты, приписки в плановых показателях. Всё, что я нашёл в архиве завода. Всё, что Петрович подтвердил. Без имён свидетелей — только факты. Без упоминания убийства — только финансовая схема.

Расчёт был простым: горком не может игнорировать анонимное письмо с конкретными цифрами. Не потому что хочет справедливости — потому что если окажется, что знали и молчали, будет хуже. Ревизоры придут на завод. Ревизоры найдут расхождения. А расхождения ведут к Громову.

Убийство Савченко вскроется через финансовую дыру. Не напрямую — через неё.

Я перечитал текст трижды. Поправил одно предложение. Сложил, убрал под матрас рядом с тетрадью.

Утром показал Горелову.

Горелов читал долго. Стоял у окна, держал листок двумя руками. Читал — не быстро, как читают знакомое, а медленно, как читают что-то, в чём нужно понять каждое слово.

Потом сложил. Посмотрел на меня.

— Это не по правилам.

— Я знаю.

— Анонимное письмо в горком — это серьёзный шаг. Если найдут, кто написал…

— Не найдут. Отправлю из другого района, через почту. Почерк изменён.

Горелов смотрел на меня.

— Зачем менять почерк, если ты из детдома? Твой почерк нигде не зафиксирован в городских документах.

Я помолчал секунду. Он был прав — я не подумал об этом.

— Привычка, — сказал я.

— Привычка, — повторил Горелов медленно. Смотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал. — Ладно. — Он вернул мне листок. — Я этого не видел.

— Понял.

— Воронов.

— Да?

— Это работает?

— Должно, — сказал я. — Горком не может позволить себе закрыть глаза на конкретные цифры. Если потом всплывёт — им хуже. Они пришлют ревизоров.

— Ревизоры найдут?

— Расхождения в плановых книгах — да. Я видел их сам. Там нельзя ошибиться.

Горелов кивнул. Взял папиросу, закурил. Посмотрел в окно.

— Когда отправишь?

— Сегодня. В обеденный перерыв.

— Хорошо, — сказал он. И ещё, не оборачиваясь: — Ты правильно делаешь.

Это было сказано тихо. Не похвала и не одобрение официальное — просто человек, который сказал, что думает.

Я убрал листок в карман.

Почтовое отделение на улице Мира работало до шести. В обед я поехал на автобусе — три остановки, чужой район, никого знакомого. Встал в очередь за марками. Купил конверт, надписал — «В горком КПСС города Краснозаводска, лично первому секретарю». Положил листок, заклеил. Опустил в ящик.

Всё.

Стоял у почтового ящика секунду. Смотрел на щель, через которую исчез конверт.

Теперь — ждать.

Горком отреагирует через неделю, может, две. Ревизоры выйдут на завод. Громов будет пытаться управлять ситуацией. У Ирины ещё есть время — она говорила три недели.