Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 3

— Угро.

— Там сейчас не хватает людей, — сказал он. Это прозвучало не как предупреждение, а как констатация. — Горелов работает за троих.

— Значит, я пригожусь.

Нечаев положил карандаш, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, думал. Я ждал.

— Детдомовский? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— Родственников нет?

— Нет.

Он обернулся. Посмотрел ещё раз — иначе, чем до этого. Не с жалостью и не с сочувствием. Просто с другим знанием.

— Ладно, — сказал он. — Оформим. Сегодня познакомишься с Гореловым, он введёт в курс. Завтра с утра — на работу.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он уже садился обратно за стол, доставая какие-то бумаги. — Там работа, не курорт.

— Я понимаю.

— Ступай.

Я встал, сделал шаг к двери. Нечаев сказал, не поднимая головы:

— Воронов.

— Да?

— Похмелье к завтрашнему утру чтобы прошло.

Я посмотрел на него. На его лице не было ничего — ни улыбки, ни осуждения. Просто факт.

— Пройдёт, — сказал я.

Вышел в коридор, прикрыл дверь. Постоял секунду. За окном в конце коридора был виден кусок улицы — серой, осенней, советской.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Мне двадцать три года и сорок два одновременно. У меня есть работа, восемь метров жилплощади и банка варенья, которой ещё нет, но которая появится — я это почему-то знал.

Пойдёт.

Горелов встретил меня в коридоре на первом этаже — Нечаев, видимо, успел позвонить. Посмотрел с ног до головы, как смотрит опытный человек на новичка: без враждебности, но и без авансов.

— Воронов? — уточнил он.

— Он самый.

— Горелов. — Пожал руку. Рукопожатие было крепким и коротким. — Пойдём, покажу хозяйство.

Хозяйство оказалось небольшим. Я всё это уже знал по чужой памяти, но смотрел заново — своими глазами, с другим опытом. Два кабинета для оперов, общий с тремя столами. Машинистка Маша — лет тридцать пять, печатает с видом человека, приговорённого к вечной каторге. Молодой Петрухин за столом — третий год, пытается не показывать, что разглядывает меня.

— Вот твой стол, — сказал Горелов, указав на третий стол у окна. — Пока Семёнов на больничном — твой. Потом посмотрим.

Стол был деревянный, с расшатанной ножкой. На нём лежало несколько чистых бланков, стояла пепельница и две ручки. Я убрал пепельницу в ящик. Горелов это заметил.

— Не куришь?

— Бросаю, — поправил я.

Он хмыкнул, достал папиросу и закурил прямо в кабинете. Я смотрел в окно.

За окном был Краснозаводск — серый, промышленный, советский. Трамвайные пути на улице, тополя с облетающей листвой, женщина с авоськой на тротуаре. Обычный сентябрьский день.

Я сидел за своим столом и думал, что через двенадцать лет всего этого не будет. Не этого города — город останется. Но всё это: форма, кабинет, портрет на стене, папиросный дым, советская методичность и советская же бестолковость — всё это уйдёт. Я знал, как это закончится, и не мог никому об этом сказать.

Тяжело носить такое знание.

Зато легко работать.

— Дел много? — спросил я Горелова.

— Хватает, — сказал он. — Завтра введу в курс. Сегодня просто осмотрись.

— Хорошо.

Он ушёл в свой кабинет. Петрухин сделал вид, что читает бумаги. Маша печатала. За окном прошёл трамвай.

Я достал чистый лист бумаги, взял ручку и написал сверху: Что я знаю. Потом подумал и зачеркнул — мало ли кто прочитает. Написал по-другому: Дела текущие. И оставил страницу пустой.

Потом добавлю.

Времени у меня теперь было много.

Нина Васильевна ждала меня с ужином.

Не в смысле, что ждала — она не спрашивала, приду ли, и ничего не говорила о том, что готовила. Просто когда я вернулся в начале восьмого, на кухне стоял запах жареной картошки и гречки, и на столе была накрыта тарелка с крышкой — блюдцем, перевёрнутым вверх ногами, чтобы не остыло.

Я сел, поел. Нина Васильевна пила чай и читала ту же «Правду» — или другую, я не проверял.

— Устроился? — спросила она.

— Устроился.

— В милицию?

— В милицию.

Она кивнула — без удивления, без оценки. Налила мне чаю, придвинула сахарницу.

— У тебя кран в комнате капает, — сказала она. — Я слышу через стену.

— Завтра посмотрю.

— Хорошо.

Мы помолчали. Хорошее молчание — не неловкое, просто тихое. Я пил чай и думал о том, что завтра Горелов введёт меня в курс дел. Что надо запомнить всё с первого раза — здесь не погуглишь, не перепроверишь, нет криминалистических баз и видеозаписей. Только люди, бумаги и голова.

Зато голова у меня — с двенадцатилетним опытом.

— Как тебя звать-то? — спросила вдруг Нина Васильевна.

Я посмотрел на неё. Она смотрела из-за газеты — внимательно, без улыбки.

— Алексей, — сказал я. — Воронов.

— Алёша, значит.

— Можно Алёша.

Она кивнула и вернулась к газете. Я допил чай, помыл кружку, повесил на крючок. У двери остановился.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо за ужин.

Она не ответила сразу — дочитывала что-то. Потом, не поднимая головы:

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе. В комнате был слышен тихий звук — кап, кап, кап — из-за крана. Я лёг на кушетку, закинул руки за голову и смотрел в потолок с трещиной.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Краснозаводск. Мне двадцать три и сорок два. Завтра первый рабочий день.

Кап.

Кап.

Кап.

Я закрыл глаза.

Глава 2

Горелов пришёл в восемь ровно.

Я уже был на месте — пришёл в половину восьмого, потому что не знал, во сколько надо, и решил, что лучше раньше. Сидел за своим столом у окна, пил чай из стакана в подстаканнике — такие стаканы я видел только в поездах, а оказалось, что здесь они везде, — и смотрел на улицу.

Утро было серым. Не пасмурным — просто серым, как бывает в середине сентября, когда лето уже ушло, а осень ещё не решила, всерьёз она или нет. По улице шли люди — на работу, в магазин, куда-то ещё. Я смотрел на них и думал, что через сорок лет эта улица будет другой. Другие машины, другие вывески, другая одежда. Люди, наверное, те же самые — в смысле, такие же: торопятся, не смотрят друг на друга, думают о своём.

Это была успокаивающая мысль, хотя я не сразу понял, почему.

— Рано пришёл, — сказал Горелов, появившись в дверях. Не с одобрением и не с осуждением — просто констатировал факт.

— Привычка, — ответил я.

Он повесил пальто на крючок, сел за свой стол, открыл верхний ящик, достал папиросы, закурил. Всё это — одним слитным движением, как делают вещи, которые делают каждое утро много лет подряд. Потом достал из того же ящика тощую папку и бросил её на мой стол.

— Читай. Потом поговорим.

Я читал.

Папка содержала четыре незакрытых дела. Первое — кража велосипеда у некоего гражданина Пименова, пятьдесят четыре года, инженер. Велосипед «Урал», синий, стоял у подъезда, утром пропал. Второе — хулиганство в пивном баре на улице Кирова, трое неустановленных лиц побили гражданина Старикова, сорок один год, слесарь. Третье — заявление о пропаже денег из тумбочки в общежитии завода «Красный металлург». Четвёртое — жалоба на систематический шум от соседей, проживающих в квартире сорок шесть.

Я прочитал всё это и закрыл папку.

— И что? — спросил я.

Горелов посмотрел на меня из-за стола.

— Что — что?

— Это всё текущие?

— Текущие.

— Хорошо, — сказал я. — С чего начнём?

Он помолчал секунду. Потом взял папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна.

— С планёрки, — сказал он. — Через двадцать минут. Потом посмотрим, что выплывет.

Выплыло довольно быстро.

Планёрка у Нечаева длилась двадцать минут и была устроена просто: он сидел за столом, мы — я, Горелов и Петрухин — сидели напротив, он говорил, мы слушали. Нечаев разбирал показатели за неделю. Слова «раскрываемость» и «процент» звучали часто — как заклинания, которые нужно произносить в правильном порядке, чтобы всё было хорошо.