Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 37

Я пришёл на адрес — поговорил с жильцами, потом прошёлся по кварталу. Мужчина стоял там же, у угла. Лет пятидесяти, в тёплой куртке. Смотрел на один из подъездов.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый.

— Документы есть?

Он достал. Местный — улица Победы, не отсюда. Кузнецов Анатолий Михайлович.

— Что делаете здесь?

Он помолчал. Потом сказал — тихо:

— Бывшая жена живёт. Дочка. Меня не пускают. — Пауза. — Вот стою.

Я смотрел на него. Немолодой мужчина у подъезда — смотрит на окна, надеясь увидеть дочку. Или хотя бы свет в её комнате.

— Сколько лет дочке?

— Восемь.

— Давно разведены?

— Три года.

— Решение суда по общению с ребёнком есть?

— Есть. Каждые выходные. Но она не даёт. — Он опустил голову. — Говорит — ребёнок не хочет. Ребёнок хочет, я знаю. Просто она говорит ему, что нельзя.

Я думал секунду. Это была не моя история, не мой уровень — это гражданское, семейное, суд и адвокаты. Я ничего не мог сделать официально.

— Кузнецов, — сказал я. — Стоять у подъезда — это не решение. Соседи пишут жалобы. Если продолжите — участковый составит протокол.

— Я ничего не делаю.

— Я знаю. Но так нельзя.

Он смотрел на подъезд.

— Тогда как?

Я молчал секунду. Потом сказал:

— Есть юридическая консультация на улице Советской. Бесплатная. Для граждан. Там помогут с документами — как обжаловать отказ в общении с ребёнком.

— Я пробовал.

— Пробовали один раз или несколько?

— Один.

— Попробуйте ещё. Система медленная, но работает. — Я смотрел на него. — Если имеете право видеть дочь — добивайтесь. Через суд. Не стоянием у подъезда.

Он кивнул. Не радостно — просто кивнул.

— Идите домой, — сказал я. — Сегодня — идите.

Он пошёл. Медленно, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед.

Восемь лет дочке. Как Маше.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в отдел.

Вечером, когда я возвращался домой, Зимин стоял у подъезда.

Не у чужого — у моего. Улица Строителей, четырнадцать. Стоял у ступеней, смотрел на улицу. Пальто, папка. Как всегда.

Я увидел его метров за двадцать. Остановился на секунду. Потом пошёл дальше — ровно, не меняя шага.

Он обернулся, когда я подошёл. Посмотрел на меня. Кивнул.

Я кивнул.

Он не сказал ничего. Я не сказал ничего.

Мы стояли рядом секунду — не больше. Потом он повернулся и пошёл по улице. Неторопливо, с папкой.

Я смотрел ему вслед. Думал.

Угроза или контроль — я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» — контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.

Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи — и в советской системе они могли существовать параллельно.

Я вошёл в подъезд.

На кухне пахло супом.

Нина Васильевна уже встала — после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.

— Как?

— Нормально. — Она помешивала суп. — Сегодня вышла в магазин.

— Далеко?

— До угла. Хватило. — Обернулась. — У тебя опять лицо рабочее.

— Какое у меня лицо?

— Когда думаешь о работе — вот такое. — Она не показала какое, просто сказала. — Садись, поешь.

Я сел. Она налила суп — гороховый, густой. Хлеб. Чай.

Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает — как бы вы себя чувствовали?

Она подумала.

— Зависит от того, кто наблюдает.

— Как это?

— Ну, — она взяла кружку, — если наблюдает человек, который желает плохого — это одно. А если — тот, кому важно, что с тобой — это другое.

— Оба варианта неприятны.

— Неприятны, — согласилась она. — Но по-разному. — Пауза. — Когда Гриша работал — за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил — лучше знать, что следят, чем не знать.

— Почему?

— Потому что если знаешь — ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.

Я думал об этом.

— Не один — это хорошо?

— Не один — это всегда хорошо, — сказала она просто.

Мы помолчали. Суп остывал — я не торопился.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Завтра может быть трудный день.

Она посмотрела на меня.

— Трудный как?

— Не знаю точно. Просто — чувствую, что что-то будет.

— Хорошо или плохо?

— Надеюсь, что хорошо.

— Тогда — готовься хорошо. — Она встала, убрала тарелку. — Ешь, ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Практичный совет. Никаких лишних слов.

— Хорошо, — сказал я.

Я доел суп. Помыл тарелку. Пошёл к себе.

Утром в среду я зашёл в магазин на углу.

Там за хлебом стояла очередь — небольшая, человек шесть. Я встал. Ждал. Очередь двигалась медленно — продавщица разговаривала с каждым покупателем, это было неизбежно.

Передо мной стоял мальчик. Лет десяти — одиннадцати. Зимнее пальто, шапка набекрень, ранец за спиной — значит, до школы или после. В руках мял что-то.

Когда дошла его очередь, он подошёл к прилавку, положил деньги — монеты, мелкие. Продавщица пересчитала.

— Не хватает, — сказала она.

— Сколько?

— Двенадцать копеек.

Мальчик молчал. Смотрел на деньги — все монеты уже были на прилавке.

— У меня больше нет, — сказал он тихо.

— Тогда отойди, не задерживай.

Мальчик стоял. Не уходил.

— Что берёшь? — спросил я.

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Хлеб. — Пауза. — И молоко, если хватит.

— На хлеб хватает?

— Не знаю. Мама дала на хлеб. Но я думал, что молоко дешевле.

Я достал монеты. Положил на прилавок.

— Двенадцать копеек.

Продавщица посмотрела на меня, потом на монеты. Взяла. Отсчитала хлеб и пакет молока. Мальчик взял, посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

— На здоровье.

Он ушёл. Я купил свой хлеб, вышел на улицу.

Горелов уже ждал у отдела — курил у входа. Увидел меня, кивнул.

— Опоздал.

— На три минуты.

— Три минуты — это три минуты.

— У меня был срочный вопрос, — сказал я. — Двенадцать копеек.

Горелов посмотрел на меня. Потом — не спросил ничего. Просто кивнул.

— Нечаев ждёт, — сказал он. — Ирина позвонила. Что-то происходит.

Нечаев сидел за столом — прямой, серьёзный. Перед ним лежала тонкая папка.

— Садитесь.

Мы сели.

— Ирина Андреевна Савельева звонила час назад, — сказал он. — Следствие по делу Громова вышло на новый уровень. Горком запросил материалы у заводского архива официально — в рамках проверки по анонимному письму. — Пауза. — Материалы подтверждают расхождения. Существенные.

— Значит?

— Значит, следствие теперь имеет официальное основание для обысков. На заводе и в рабочем кабинете Громова. — Нечаев посмотрел на меня. — Это произойдёт послезавтра.

Послезавтра. Пятница.

— Громов знает?

— Официально — нет. Адвокат может догадываться. — Нечаев помолчал. — Есть риск, что попытается исчезнуть.

— Уехать?

— Да. У него есть связи в Москве. Если успеет туда — будет сложнее.

Я смотрел на Нечаева. Думал.

— Его нужно держать под наблюдением до пятницы, — сказал я.

— Именно. — Нечаев открыл папку. — Ирина уже распорядилась. Но она просила, чтобы наш отдел тоже был в курсе. — Он посмотрел на Горелова, потом на меня. — Вы оба — в курсе. Это неофициально. Официально — обыск в пятницу, не раньше.

— Если он попытается уехать до пятницы?

— Тогда — действуйте по ситуации, — сказал Нечаев. — В рамках своих полномочий.

Это была максимально размытая формулировка — и максимально точная. Он не говорил «задержите». Он говорил — действуйте.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо. — Нечаев закрыл папку. — Идите.

В коридоре Горелов достал папиросу.