Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 39

Люди делают ошибки. Даже умные.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Сегодня кончается.

Она посмотрела на меня. Долго, спокойно.

— Хорошо, — сказала она.

— Почему хорошо?

— Потому что ты давно несёшь это. — Она взяла кружку. — Видно было.

Я доел. Встал, оделся.

— Не знаю, когда вернусь, — сказал я в коридоре.

— Ничего. Суп будет на плите.

Я вышел.

Горелов уже был в горотделе. Сидел за столом, смотрел в окно. Обернулся, когда я вошёл.

— Ирина звонила?

— Да.

— Мне тоже. — Он помолчал. — Тетрадь.

— Тетрадь. И доверенности.

— Этого достаточно для суда?

— Ирина говорит — да.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах.

— Громов сейчас где?

— Не знаю. Адвокат получил уведомление час назад.

Горелов посмотрел на меня.

— Он побежит.

— Я тоже так думаю.

— Петька дежурит?

— Должен. Он работает до двух.

— Значит, если Громов сунется на вокзал до двух — Петька увидит.

— Должен увидеть.

Горелов закурил. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.

— Воронов.

— Да?

— Ты думаешь, он успеет?

— Не знаю. Адвокат умный. Мог посоветовать уехать сразу, не ждать. — Я думал. — Или мог посоветовать держаться. Оспаривать, затягивать. Это тоже вариант.

— Какой вариант выберет Громов?

Я думал о нём. О кабинете с фикусом, о прямой спине, о том, как он смотрел на меня — спокойно, оценивающе. Человек, который привык управлять ситуацией. Человек, у которого всегда был план.

Сейчас плана не было. Тетрадь нашли. Доверенности нашли. Три свидетеля.

Когда у такого человека кончаются варианты — он делает то, что делают все. Бежит.

— Побежит, — сказал я.

Горелов кивнул.

— Тогда ждём Петьку.

Петька позвонил в половину двенадцатого.

Горелов взял трубку сразу — он ждал, сидел рядом с телефоном.

— Да. — Пауза. — Где? — Ещё пауза. — Хорошо. Не подходи к нему. Просто смотри.

Он положил трубку. Посмотрел на меня.

— Второй зал ожидания. Билетная касса номер три. Серое пальто.

Я встал.

— Едем.

На вокзале в половину двенадцатого было людно — это был час отправления нескольких поездов. Носильщики с тележками, женщины с сумками, военные с чемоданами. Обычный советский вокзал в обычный будний день.

Мы вошли через главный вход. Горелов шёл слева, я справа — это было инстинктивно, без договора.

Второй зал ожидания — прямо и направо. Деревянные скамейки, высокие окна, шум голосов и объявлений по громкоговорителю.

Громов стоял у кассы номер три.

Я увидел его сразу — серое пальто, прямая спина. Он стоял в небольшой очереди — человек пять перед ним. Держал портфель. Смотрел вперёд.

Я остановился. Горелов — рядом.

— Подождём, пока выйдет из очереди, — сказал я тихо. — В очереди — лишние люди.

— Понял.

Мы встали у колонны. Смотрели. Громов продвигался к кассе — медленно, в очереди. Не оглядывался. Спокойный — или выглядел спокойным.

Через семь минут он оказался у окошка. Что-то сказал кассирше, она что-то ответила. Он достал документы — удостоверение, что-то ещё. Кассирша начала оформлять.

Горелов посмотрел на меня. Я кивнул.

Мы подошли в тот момент, когда Громов взял билет из окошка и отошёл в сторону. Он ещё смотрел на билет — проверял, наверное. Поднял голову.

Увидел меня.

Что-то произошло с его лицом — очень быстро, на долю секунды. Не страх — что-то другое. Может, узнавание. Может, понимание.

Потом лицо стало снова спокойным.

— Громов Валентин Сергеевич, — сказал Горелов. — Угро. Попрошу пройти с нами.

— На каком основании?

— На основании того, что нам нужно с вами поговорить.

— У меня поезд.

— Поезд подождёт, — сказал Горелов. — Пройдёмте.

Громов смотрел на Горелова. Потом — на меня. Долго. С тем же выражением, что в кабинете на заводе — оценивающим, ровным.

Я смотрел обратно.

— Валентин Сергеевич, — сказал я тихо. — Стакан с водой стоял ровно.

Что-то случилось с его лицом.

Не разрушение — трещина. Маленькая, едва заметная. В контроле, который он держал так долго. Он знал про этот стакан. Он знал, что я это знаю. Он не знал, что это дойдёт до этой минуты.

Он молчал секунду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пройдём.

И пошёл к выходу — сам, без сопротивления. Горелов рядом. Я сзади.

Умный человек понимает, когда кончено.

В горотделе Громова принял Нечаев — официально. Горелов составил протокол задержания. Прокуратура была уведомлена в течение часа. Шахов появился через полтора часа — с папкой, с ходатайством, с профессиональным спокойствием на лице.

Всё шло по процедуре. Советская машина, которая работала медленно в обычные дни, в такие дни работала точно.

Я сидел в кабинете и писал рапорт. Обычный рапорт — кто, что, где, когда. Горелов сидел напротив, писал своё. Маша печатала в приёмной — методично, как всегда.

Это было обычным. После всего — обычным.

В половину третьего Нечаев вышел из кабинета для допросов. Прошёл по коридору, зашёл к нам. Посмотрел на Горелова, потом на меня.

Пожал руку Горелову. Молча — без слов, просто пожал.

Потом — мне. Тоже молча.

Это было больше, чем любые слова.

— Работайте, — сказал он и ушёл.

Людмила позвонила в четыре.

Я снял трубку.

— Воронов.

— Это Людмила Кравцова. — Голос спокойный, без слёз. — Я слышала. По городу уже говорят.

— Говорят быстро.

— Говорят. — Пауза. — Я хотела сказать спасибо.

— Не за что.

— Есть за что, — сказала она. — Вы помните — я вам говорила про Громова. Утром, после. Вы могли не слушать. Или слушать и ничего не делать.

— Я делал своё дело.

— Я знаю, что вы так думаете, — сказала она. — Но для меня это не просто дело. Николай Иванович был… — Она замолчала на секунду. — Он был хорошим человеком. Он заслуживает справедливости.

— Он её получит, — сказал я.

— Надеюсь. — Пауза. — Спасибо, Воронов.

Она положила трубку.

Я сидел с трубкой в руке секунду. Потом положил.

Горелов смотрел на меня.

— Кравцова?

— Да.

— Что сказала?

— Спасибо.

Горелов кивнул. Вернулся к бумагам.

Вера не позвонила.

Я ждал — не специально, просто — думал, может, позвонит. Узнала же. По городу говорят.

Не позвонила.

Это было правильно. Её муж арестован. Она живёт в ухоженной тюрьме на другом конце города. Что она скажет? Что скажу я?

Некоторые вещи заканчиваются просто тишиной. Это тоже вариант.

В половину шестого зашёл Горелов — я уже собирался уходить.

— Воронов.

— Да?

— В воскресенье — рыбалка.

Я посмотрел на него.

— Вторая?

— Вторая. — Он держал пальто в руке. — Первая была — до. Это будет — после.

— Разница есть?

— Есть, — сказал он. — До — это сближение. После — это другое.

— Что другое?

Он думал секунду.

— Просто рыбалка, — сказал он. — Без дел. Просто так.

Я смотрел на него. Горелов Степан Иванович, сорок пять лет, двадцать один год в угро, жена Аня, Витька Катя Мишка, хрущёвка на Кировой. Человек, который принял что-то непонятное, потому что решил доверять.

— Хорошо, — сказал я.

— В шесть утра, — сказал он. — Оденься теплее. Ноябрь всё-таки.

Он ушёл. Я постоял секунду. Потом тоже оделся, вышел.

На улице было холодно — по-настоящему холодно, первый раз так. Ноябрь. Дыхание видно. Асфальт сухой, но где-то в воздухе чувствовалось — скоро снег. Может, завтра. Может, через день.

Я шёл домой и думал о Маше.

Не остро — просто думал. Тихо, как думают о чём-то, что стало частью фона. Она там, я здесь. Это факт, к которому я привык — слово Веры и Нины Васильевны, одно слово.

Кузнецов стоял у подъезда и смотрел на окна. Дочь восемь лет, первый класс. Я дал ему двенадцать копеек в магазине на следующий день — нет, это был другой мальчик, другой магазин. Но Кузнецов — я думал о нём.