Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 65

– Что?

– Я навёл справки. Через общего знакомого. Алексеев – да, тот самый. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом по статье – кража из фондов, замяли через знакомых, дело не возбуждали, но – на работе уволили. С тех пор – формально безработный, фактически – занимается частным посредничеством. Перепродажа антиквариата, оценки, экспертиза.

– Где живёт?

– Лиговка, в коммуналке. Один – жена ушла в семьдесят шестом. Не пьёт, скромный, тихий. Внешне – никто не подумает.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– У него связи?

– Большие. Он – интеллигент, специалист, у него сохранились знакомства с тех времён. Со многими сотрудниками всех музеев Ленинграда. Многих он лично знает по работе. Это – идеальный посредник. Он ходит, разговаривает, узнаёт, что есть, что можно достать. Передаёт заказы исполнителям – мелким сошкам в музеях.

– Связан с кругом Гинзбурга?

– Связан. Я уверен. Получает от них заказ, организует кражу, передаёт украденное дальше – по цепочке, которая выходит на Запад через дипломатические каналы.

Я кивнул.

– Боба. Как мне его взять?

– Не вы. Виктор Григорьевич – через своих. Скажете ему – есть имя, по моим сведениям этот человек координирует кражи. Предложите проверить через слежку. Как только подтвердит – берёте.

– Хорошо.

– Только – ещё одно. – Он поднял палец. – Это второе сообщение. Гинзбург.

– Что про него?

– Гинзбург – крупная фигура в круге. Я говорил уже. Его имя – не секрет в среде, многие знают. Но – он больше, чем просто связной с Москвой. Он – один из тех, кто принимает решения о крупных операциях.

– И?

– И – если возьмёте Алексеева, и если Алексеев заговорит, – Гинзбург пойдёт за ним. Это – большой удар по кругу. Они этого не простят.

– Кому не простят?

– Никому. Тем, кто стоит за Алексеевым – Виктору Григорьевичу, конторе, которая курирует. И – вам. Вы будете отдельно – потому что вас знают как пришлого. Из Краснозаводска. Вы – мишень удобная.

Я подумал.

– Что они могут сделать?

– Не убить – нет, как я говорил. Но – отозвать вас в Краснозаводск. Создать ситуацию, в которой Нечаев получит указание сверху. Возможно – добиться, чтобы возобновлённое дело Потапова закрыли заново. Это – их методы. Они работают на ослабление, не на уничтожение.

– Принял.

– И – последнее. – Боба посмотрел на меня. – Алексей. Когда возьмёте Алексеева – следите за прокуратурой. Ваше дело Потапова – могут попытаться развалить именно тогда, когда вы будете заняты Алексеевым здесь.

Я почувствовал холод.

– Понял.

– Звоните в Краснозаводск чаще. Поддерживайте связь.

– Буду.

Мы посидели ещё минут десять. Потом я ушёл.

На улице была уже глухая ночь. Я шёл к гостинице пешком – не хотелось спускаться в метро. По Невскому, потом мимо Площади Восстания. Снег пошёл мелкий, спокойный.

«Когда возьмёте Алексеева – следите за прокуратурой».

Я думал об Ирине. Она там одна с делом Потапова. Если на неё нажмут – выдержит ли? Скажет ли мне сразу или будет молчать, чтобы не отвлекать?

Я знал – будет молчать. Она сильная и упрямая. Это её черта – не делиться слабостью.

Завтра – позвоню Горелову. Скажу – следи за Ириной. Если что – звони, не жди.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин уже спал – лёгкий храп. Я разделся, лёг.

В голове крутилось всё сразу. Алексеев. Гинзбург. Афган. Ирина. Брат Савицкого. Маша. Нина Васильевна. Горелов.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

Глава 8

В четверг утром Савицкий был спокойнее.

Я зашёл к нему в кабинет в десять. Он сидел за столом, пил чай, читал газету. Поднял голову, кивнул на стул.

– Воронов. Садись.

Я сел.

– Мать ночью звонила, – сказал он. – Брат пока в Туркестане. Рота, в которой он служит, не в передовой группе. Когда пошлют – не известно. Возможно, не пошлют сейчас, возможно, через месяц. Возможно, через полгода.

– Хорошо.

– Не хорошо, но – пока неопределённость. Лучше, чем определённость на войну.

– Понимаю.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Он отложил газету.

– Что у тебя?

– Есть имя.

– Слушаю.

Я подумал, как изложить. Решил – прямо.

– Алексеев Павел Иванович. Бывший научный сотрудник Эрмитажа, специалист по русской иконе восемнадцатого века. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом – по статье, замяли через знакомых, но с работы выгнали. С тех пор – формально безработный, фактически – частный посредник по антиквариату. У него связи во всех музеях Ленинграда – он там всех знал по работе.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел.

– Откуда это?

– Из моих параллельных контактов. Не могу назвать источник. Но – информация надёжная.

– Понимаю. – Он отпил чай. – Алексеев. Что предлагаешь?

– Проверить через Управление. Поднять личное дело – оно должно быть, если по статье увольняли. Установить адрес, понаблюдать. Если активность подтвердится – наружное наблюдение.

– Сегодня сделаем. У меня в кадрах знакомая, через неё подниму без шума.

Он встал, вышел. Я остался в кабинете один.

Сидел, ждал. Думал – Алексеев. Если Боба прав, и если мои сведения сошлись – мы имеем имя посредника на третий день после знакомства. Это быстрее, чем работало бы Управление в одиночку – Савицкий бы шёл годами через рутинные опросы. А Боба за неделю – выложил. Это и был механизм Зимина: дать Воронову прямой канал к информации, минуя бюрократию.

Это меня не тревожило в первую секунду. Тревожило в следующую – потому что значило, что я сильно зависел  от этого канала. Если Боба завтра скажет «больше не помогу» – я останусь без рычагов. Зимин тоже – может убрать Бобу, и я ничего не смогу.

Но это была размышление для других дней. Сейчас – Алексеев.

Савицкий вернулся через час. Сел за стол, открыл папку, которую принёс.

– Алексеев Павел Иванович, – сказал он. – Пятьдесят пять лет. Образование – Ленинградский университет, исторический факультет, кафедра истории искусств, выпуск шестьдесят пятого года. Работал в Эрмитаже с шестьдесят пятого по семьдесят четвёртый, последняя должность – старший научный сотрудник отдела русского искусства. Уволен по семьдесят четвёртому году – кража из фондов, признание обвиняемого, замяли без суда, статья из увольнения – «по собственному желанию», но в личном деле помета.

– Какая помета?

– «Не рекомендуется к работе с фондами и архивами в сфере культуры». Это – чёрная метка. После такой пометы человек не может работать ни в одном музее, ни в одной библиотеке. Только частная практика – что он и делает.

– Адрес?

– Лиговский проспект, дом сто двадцать восемь, квартира тридцать семь. Коммуналка, четыре комнаты, у него одна, шестнадцать метров. Жена ушла в семьдесят шестом. Один.

– Связи в музеях?

– У него их море. Он там работал почти десять лет. Половина нынешних научных сотрудников всех ленинградских музеев – его бывшие однокурсники или коллеги. Они с ним общаются – не открыто, но общаются. Это и есть его рабочая среда.

Я кивнул. Совпадало с тем, что говорил Боба.

– Виктор Григорьевич.

– Да?

– Поставим за ним наблюдение?

– Поставлю. Сегодня же – дам команду в наружку. Запишут – куда ходит, с кем встречается, в каких заведениях бывает регулярно. Через неделю – будем знать. Если что‑то подтвердится – берём.

– Через неделю – сегодня двадцать седьмое декабря. Это Новый год прихватит.

– Прихватит. Возьмём после Нового года, если всё подтвердится. Сейчас – пусть наблюдают.

Я кивнул.

– И ещё, – сказал Савицкий. – Воронов. Ты понимаешь, что когда мы возьмём Алексеева – поднимется шум.

– Понимаю.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Не маленький. Музейная среда у нас – особая. Все друг друга знают. Когда возьмём интеллигента – пойдут разговоры. Кому‑то это не понравится.

– Знаю.

– И – ты говорил, что у тебя свои интересы по линии. Это всё пересекается с твоей линией?