С Новым годом! (сборник) (СИ) - Зубарева Юлия - Страница 21

Уголёк кикимора подняла, завернула во влажный мох, чтоб дно корзины не прожёг, и пошла смотреть следующую электричку до Смоленска. Не было и медяка, а тут алтын. Эдак она на всю родню сокровищ наберёт за здорово живёшь!

В голове у Маруськи уже складывался план: как вернётся, разложит свои «сокровища», шепнет заветные слова — и глядишь, утихнут старые обиды, сгладятся былые ссоры. Может, и старейшина, прежде чем уйти, улыбнётся напоследок, увидев, сколько добра кикимора домой принесла...

А пока — вперёд, к Смоленску. В корзине тихо посапывал младенческий крик, под мхом теплился уголёк ярости, а в сердце кикиморы росла тихая радость: мир оказался куда интереснее, чем она думала.

За час ожидания на вокзале Маруська только и подобрала тоску зелёную — висела та у окошка билетёрши, словно сопля, тягучая, болотной тиной пропитанная. Кикимора покосилась, прикинула: «Ну, ничего. Из неё пряжа выйдет хорошая — можно хоть в сеть для рыбы снулой приспособить. Безделушка, а всё прибыток».

Кассирша, и без того хмурая, вдруг повеселела — будто невидимая тяжесть с плеч свалилась. Выдала бумажный билетик и, сдерживая улыбку, показала мычащей, глупо улыбающейся в ответ старушке в нелепом тулупе, на какую платформу идти.

«Делов‑то, — подумала Маруська, разглядывая указатели. — Перейди через железный мост над рельсами, да и грузись в вагоны».

Банник, надо признать, хорошо придумал насчет валенок. Ежели бы была человечкой, давно бы ноги в мокрых опорках обморозила. А так — шерсть живая нечисть от железа защищает, да и за перила можно через рукав цепляться, не боясь прилипнуть к холодному металлу.

Маруська покрепче прижала к себе корзину с «сокровищами», поправила тулуп, узел на платке, и двинулась к мосту, приглядываясь к прохожим: кто знает, какие ещё подарочки подбросит ей этот день?

Электричка до Смоленска ползла уже под вечер. Пассажиры клевали носами, уставшие; в вагоне горело от силы пяток светильников вполнакала. От тусклого света разрасталась дрёма — перекатывалась пыльными комками, висела в воздухе невесомой серой паутиной.

«Вот бы её неделю назад под моховую подушку напихать, — вздохнула Маруська. — Спала бы сейчас и горя не знала. Чай, до весны б разобрались без отринутой из рода».

Потихоньку, будто невзначай, кикимора помахивала веником, снимая с багажных полок целые мотки сонной паутины. Люди косились молча. И на том спасибо. А думать могли что угодно, думать запретить ещё такого закона не вышло. Ну чудаковата бабуля, чего ж поделать. Может, у них тут не метено, не прибрано. Вот и прибирается.

Но жадность её чуть и не погубила. Не приметила мелкую шавку на руках у тётки — считай, уж у самой двери. Ох и орала псина, будто пришибленная! Весь вагон разбудила. Пришлось довольствоваться тем, что успела набрать на веник, и, кряхтя, убираться в другой вагон.

«Собаки людей куда зорче, — сделала выводы Маруська. — Здесь морок не поможет, и тулуп овчинный нюх не отобьёт».

В Смоленске пересадка ждала только с утра. Можно было бы податься в соседний сквер или на берег Днепра — поди, спят рыбохвостые, не прогонят. Но поиск сокровищ гнал неугомонную кикимору поближе к людям: в зал ожидания, в круглосуточный магазинчик на пятачке, на стоянку такси, к опорному пункту с загаженным углом у самого забора.

К рассвету корзинка топорщилась «сокровищами» — махровым одиночеством; пьяным угаром двух дерущихся бомжей и главной находкой: непомерной, концентрированной жадностью ночных таксистов, что алмазом блестела. Хоть и не сравнится с Алмазным фондом, но для болотной старейшины — считай, царский подарок на корону.

«Такое на грибниках не соберёшь с их тихой охотой», — довольно потирала лапки Маруська. Увлеклась так, что чуть свой поезд не пропустила. Считай, половину пути отмахала, путешественница!

Маруся уже настолько освоилась в новой «электрической» жизни, что даже границу через лес не стала переходить — протопала мимо погранцов, махнув веником с дрёмой.

Первая настоящая неприятность случилась на станции Красное. Кто ж знал, что телефон‑то, обученный показывать «цифери со золотым запасом», работает только по ту сторону границы? А может, хозяин смекнул, что кто‑то катается с его аппаратом, — заблокировал‑таки, ирод, интернетку.

Пришлось веник драгоценный обдирать по листику. Кассирша долго мяла в руках странные купюры, но зевота, что её одолела, притупила профессиональную внимательность. Выдала‑таки Марусе билетик, а сама кассу закрыла — видать, деньги считать пошла.

Кикимора деловито запихнула за широкий ремень свой драгоценный веничек и потащила тяжеленную корзинку в вагон. «Надо было побольше тару найти, — сокрушалась она. — Мож, пакет какой с помойки прихватить? Ехать ещё и ехать — хоть за пазуху суй подарочки».

С Орши до Минска рукой подать — тут и говорящая деревяшка не потерялась бы. Но дальше‑то как? Помощничек её связь ищет, крутит, сердешный, загрузку, а силёнок не хватает: ни карту посмотреть, ни расписание. Батарейку всю высадила, стараясь оживить дружочка мобильного.

Чуть не пропустила роскошнейшую горжетку, в которой зависть так и вилась, лоснистая, да не сытая вовек. Теребила ту горжетку нервная дама, на шее удавкой скручивала. Дура-баба, что и говорить, имеет всё — а всего ей мало. Подружка про новогодние каникулы на Мальдивах рассказала, так она из кожи теперь лезет, что ей на праздники отпуск не выгорел. И что за беда, казалось бы? Ну, потрудится чутка на праздниках, зато с мобильником рабочим — не то что Маруся.

Хотела у растяпы какого прибрать нового помощника, но... «У кикимор тоже совесть имеется, — одернула себя Маруська. — Ежели б оставил кто, тогда б прибрала, конечно, потеряшечку. А по карманам тырить — это уже совсем по‑человечески получается».

Вышла на вокзале, тулупчик оправила — а куда идти, непонятно. Особо и не спросишь: её разве что младенцы поймут да живность какая.

«Найти бы сороку какую, хоть весточку родным послать, чтоб встретили заблудшую путешественницу», — думала кикимора.

Полдня по улицам тыкалась, во дворы заглядывала, все деревья проглядела. Нет сорок как нет, одни только галки бестолковые орут ровно потерпевшие. Галка — птица дурная, глупая. От неё ни пера, ни прибытка — один грай заполошный.

...А вот и зря так Маруська на галок думала, ой, зря! Привели они её к огромному билборду на одной из шумных площадей. И замерла Маруська, рот раскрыв. На огромном полотне красовалась нарядная дамочка с лукавой усмешкой, а под ней сияла неоновая надпись: «Потерял себя в городе? Тоска заела? Креативный отдел счастья — найдём выход из любой трясины!» И в самом углу, мелко-мелко, будто только для своих: продолжение следует...

Возвращение к истокам

Сперва кикимора и не поняла, чего это вокруг неё дамочка тонконогая в дублёночке тонкой, цвета странного, колготится. И главное, головёнку эдак набок завернула, а сама глазищами так и стрижёт, так и стрижёт! И главное, кикимора тоже вроде — а вроде и нет. Модная, что куда там, фифа городская!

А Маруська в парке на лавочке устроилась, ноги гудят, живот от голода подводит — устала! Даром что нечисть, а тоже ведь потребности имеет. Эх, сейчас бы хлебушка того, что лесник на тропах для неё раскладывал... А то пусть бы и сухарика ржаного, тоже вкусно, в воде размочила бы...

— Ты чего, милочка, на лавочке сиднем сидишь? — вдруг раздался над ухом сладкий голосок. — Так и отморозишь чего ненароком.

Маруська вздрогнула. Перед ней стояла та самая дамочка, с билборда, в дублёнке нежно-бирюзового оттенка. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не дублёнка, а болотная ряска особая, сотканная с таким искусством, что и не отличить.

— А тебе какая печаль? — буркнула Маруська, прикрывая корзинку с сокровищами. — Иди своей дорогой, куда шла.

— Ой, какая нелюдимая! — всплеснула руками незнакомка. — Я ведь помочь хотела. Вижу — сестрица по цеху. Я — кикимора Маркиза III Болотная, креативный отдел счастья, улица Тенистая. А тебя как величать-то?