Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 17

Не довольствуясь экскурсом в недавнее прошлое, Бордига продолжал: «Во время последней дискуссии русской партии (на XIV съезде. — Ю.Ж.) мы видели, что товарищи, претендовавшие одинаково на глубокое знание ленинизма, имеющие одинаковое и неоспоримое право во имя большевистских революционных традиций, спорили между собой, используя друг против друга тексты Ленина, и каждый по-своему истолковывал русский опыт».

Нанеся столь сильный удар по советским демагогам, Бордига сделал страшный для ВКП вывод: «Кто же при таком положении вещей будет последней инстанцией, которая разрешит международные проблемы? Мы уже не можем ответить: старая большевистская гвардия, потому что на практике этот вопрос допускает противоположные решения»[60].

Если бы критики руководства ВКП ограничились бы только мнением итальянского коммуниста… Ещё более неприятные для Москвы вещи содержались в резолюции, принятой месяц спустя одной из левых фракций КПГ.

Вся линия российской компартии, указывалось в ней, «начиная с 1921 года заключается в заострении всей внутренней и внешней государственной политики всё в большей и большей мере в сторону удовлетворения запросов и интересов крестьянства, в частности крестьянства имущего — середняков и кулаков… Лозунг союза с середняцким крестьянством фактически подменил с бой лозунг союза пролетариата с деревенской беднотой в пользу союза с кулаком и соответствующими городскими элементами (нэпманами. — Ю.Ж.)… НЭП идеализируется как мирный путь к социализму… гегемония пролетариата в рабоче-крестьянском государстве постепенно ослабевает».

Далее же следовал весьма неприятный вывод: «XIV съезд РКП раскрыл всему миру, что внутри нашей братской русской партии оппортунизм уже добился перевеса». Мало того, комментарий к данной резолюции не оставлял сомнения в оценке положения в ВКП коммунистами Германии как крайне отрицательной: «Совершенно ясно, что даже наилучшее рабоче-крестьянское правительство из бывших до сих пор — русское — в конечном счёте сводится к диктатуре не пролетариата, а кулака»[61].

Добавила масла в огонь и статья Ивана Каца — бывшего представителя КПГ при ИККИ и секретаря ИККИ, незадолго перед тем исключённого из партии, почему-то попытавшегося открыто внести раскол в ряды ВКП — противопоставить друг другу те две группы, которые обозначились на XIV съезде при обсуждении причин «осеннего кризиса», возникшего в ходе хлебозаготовок.

«Почему, — писал бывший товарищ Кац, — допускают Зиновьев, Каменев, Сафаров (в 1921-25 годах кандидат в члены ЦК, редактор газеты «Ленинградская правда», занимавший антибухаринскую позицию. — Ю.Ж.), вдова Ленина — Крупская, Александра Коллонтай (нарком государственного призрения в первом советском правительстве, заведующая отделом работниц ЦК РКП, идеолог и один из лидеров «рабочей оппозиции» в 1920-22 годах, отправленная в почётную ссылку полпредом СССР в Норвегию в 1923 году. — Ю.Ж.) и другие применение к ним дисциплинарного воздействия? Почему они не наплюют на запрещение выступать? Почему не говорят открыто? Почему они не призывают русский пролетариат к классовой борьбе?

Разве они не знают, что Сталин объективно играет роль Носке (в 1919-20 годах военный министр Германии, обрёл известность жёстким подавлением революционного движения германского пролетариата. — Ю.Ж.)? Что благодаря политике Сталина не только приближается капиталистическая крестьянская демократия, но и царская реакция?»

А вслед за тем Кац сделал более чем странный вывод: «Германские революционные рабочие должны решить — со Сталиным или против него, с контрреволюцией или против неё»[62].

В пылу полемического задора Кац перепутал, кто же стоит во главе ИККИ: Сталин или почему-то оказавшийся близким бывшему коммунисту Зиновьев?

Тот же обличительный характер носили и выступления Рут Фишер. Только она резко критиковала не внутреннюю, а международную политику ВКП. Не допускала и мысли о начатых Москвой совместных действиях Профинтерна — Красного интернационала профсоюзов, дочерней организации ИККИ и независимой Международной федерации профсоюзов (Амстердамский интернационал), в основу чего положил образованный в сентябре 1925 года Англо-русский комитет, поставивший целью единство в борьбе с наступлением капитала, угрозой войны, консолидацию профдвижения. И теперь как о вполне возможном очередном «предательстве» Москвы Фишер говорила о намерении СССР вступить в «империалистическую» Лигу Наций[63]. (Это действительно произошло, но только при совершенно иных обстоятельствах и много позднее — 15 октября 1934 года.)

Такого рода обвинения создали атмосферу, в которой решение ПБ о немедленном переходе к индустриализации за счёт зажиточного крестьянства непременно было бы воспринято всеми левыми коммунистами как Европы, так и отечественными, полной и безоговорочной капитуляцией СССР, подконтрольного ему Коминтерна. Разумеется, подобная оценка являлась совершенно неприемлемой для Москвы.

…Верны или ошибочны такие предположения, но одно несомненно: в ПБ отлично сознавали кратковременный характер действия постановления от 25 февраля. Прямым и неоспоримым доказательством тому служит ещё одно решение, последовавшее всего два дня спустя, 27 февраля, утвердившее предложение Сталина о порядке заседания очередного пленума ЦК, ещё 18 февраля намеченного на 20 марта: 1) о хозяйственном положении и хозяйственной политике (в том числе и о сельхозналоге); 2) организация и порядок хлебозаготовок в предстоящем году; 3) доклад комиссии по транспорту[64].

Так почему уже после состоявшегося, да ещё и весьма широкого обсуждения партийное руководство пошло на повторное рассмотрение того же самого вопроса? Да потому, что заседание 25 февраля обнажило слишком серьёзную проблему — кардинальное расхождение при выборе дальнейшего экономического курса страны. Теперь следовало более осторожно подойти к выработке его, тщательнее взвесить все за и против, добиться поддержки нового, окончательного решения явным большинством членов ЦК.

Однако неясный поначалу исход пленума оказался предопределён политическим фактором. Точнее, развернувшейся борьбой на вершине власти за лидерство, пусть и не единоличное, между Зиновьевым, Каменевым — с одной стороны, и Бухариным, Рыковым — с другой.

Той борьбы, которую на XIV партсъезде не могли не заметить делегаты, которая принесла первые ощутимые результаты на пленуме, прошедшем 1 января. Именно на нём началось падение Каменева, вместе с Зиновьевым тщетно защищавшего весь конец 1925 года предложения Троцкого и Дзержинского — необходимость срочной индустриализации страны за счёт нажима на крестьянство.

В тот день Каменева перевели из членов ПБ в кандидаты в члены.

11 января его ещё и сняли с поста председателя СТО и заместителя главы правительства СССР. Назначили всего лишь наркомом внешней и внутренней торговли. Вынудили тем разбираться с катастрофическим положением в хлебозаготовках, вытягивать любой ценой экспортно-импортный план. Исправлять ошибки, допущенные наркомом внешней торговли Л.Б.Красиным и наркомом внутренней торговли А.Л.Шейнманом, которые почему-то не пострадали. Даже не услышали ни слова нарекания.

Спустя два месяца, 18 марта, начала клониться к закату карьера и Зиновьева, близкого товарища и даже соавтора Ленина, по решению ПБ освобождённого от очень значимого в общественной жизни Советского Союза должности — председателя исполкома Ленинградского городского и губернского Совета[65].

Разве всё это не явилось ярким выражением чисто политической борьбы? Ничего личного?

И всё же постепенное отстранение от власти старых вождей не помогло выходу из экономического кризиса. Деревня так и не получила больше ширпотреба, в котором остро нуждалась. Цены продолжали расти, червонец — падать… Бухарину и Рыкову оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Не самим, конечно. С помощью журнала «Большевик».