Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 52

«Мы в этом Гоминьдане, — продолжал Бухарин, — играем руководящую роль. Мы в этом Гоминьдане осуществляем гегемонию нашей партии во всём национально-революционном движении, которое охватывает мелкобуржуазные элементы». И пояснил для тех, кто так и не понял сути ошибок Зиновьева: взгляды главы ИККИ «есть проявление той же самой отзовистской линии, которая не понимает, что нужно бороться с остервенением, бороться, несмотря ни на какие трудности, что нужно не давать себя ставить в положение изолированных людей». И саркастически добавил, чтобы окончательно уничтожить Зиновьева: «Если вы возьмёте некоторый общий уклон, то он заключается в том, что есть или левые фразы, не соответствующие действительному положению вещей, или левые фразы, прикрывающие правую политику, как, например, в случае с Китаем»[208].

Изображая из себя проницательного политика, способного безошибочно направлять деятельность Коминтерна по пути мировой революции, Бухарин обольщался.

Не прошло девяти месяцев, как войска Чан Кайши подавили рабочее восстание в Шанхае, использованное Гоминьданом как повод для разрыва с компартией. Англо-русский комитет так и не возобновил свою работу, а в сентябре следующего года был распущен по инициативе Генсовета. Что же касается компартии Польши, то она не смогла, следуя рекомендациям ИККИ, завоевать массы и повести их за собой вплоть до… 1945 года.

Конечно, Зиновьев о том ничего ещё не мог знать. Не подозревал, что грядущие события подтвердят правоту его, а не Бухарина. А потому, поднявшись на трибуну сразу вслед за докладчиком, совершил роковую ошибку: стал оправдываться и уже только этим загодя поставил себя в положение виноватого. Да ещё и попытался растолковать участникам пленума не столько свою позицию, сколько ошибочность действий Политбюро.

«Английские события, — безуспешно втолковывал Зиновьев членам ЦК и ЦКК, — и те вопросы, которые выдвинуты ими, не были и не могли быть, конечно, предусмотрены ни партсъездом, ни решениями наших пленумов… Вот почему я считаю, что ничего удивительного нет, если по этому вопросу вышли серьёзные разногласия в Политбюро. И в этом факте, взятом самим по себе, никакой беды ещё нет.

Беда заключается в том, что разногласия, возникшие в Политбюро, товарищ Бухарин и ряд других товарищей немедленно попытались перенести в печать и на широкие собрания в форме, в высшей степени резкой и обостряющей споры, излагая позицию меньшинства в Политбюро, мягко говоря, крайне тенденциозно (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Назвав только Бухарина, Зиновьев тут же поспешил оговориться. Политический опыт подсказывал ему: свою оценку прежде всего английской стачки Бухарин выработал совместно со Сталиным. Но не зная, естественно, об их переписке в конце мая — начале июня, посчитал истинным её автором генсека, а потому и поведал пленуму своё представление о том, как вырабатывалось решение.

«Большинство в Политбюро, — продолжал Зиновьев, — в отсутствии товарища Сталина — надо это сказать прямо — несколько блуждали ощупью. И только с приездом товарища Сталина, наиболее авторитетного представителя большинства, мы получили полностью теорию большинства… Она сводилась к следующему.

Товарищ Сталин говорил: Троцкий и Зиновьев виноваты в том, что хотят «перескочить через нынешнюю ступень английского рабочего движения. Они не понимают того, что то, что мы сейчас имеем, это есть ступенька, которая исторически дана. Они не понимают того, что вожди не сваливаются с неба. Они не понимают того, что, чтобы руководить таким массовым движением, надо приспособиться к нему».

Продолжая выступление, Зиновьев уже постоянно ставил на первое место Сталина, а Бухарина — на второе. Да ещё поспешил ехидно заметить: «Бухарин дал нам (в докладе. — Ю.Ж.) перепев того, что было сказано товарищем Сталиным в Политбюро». И всё же Зиновьев никак не мог проигнорировать того, кто и обрушил на него поток резкой, уничижительной критики.

«Я позволю себе думать, — говорил Зиновьев, — что едва ли вы были удовлетворены тем анализом, который вы слышали от товарища Бухарина. Почему этот анализ был так поразительно слаб? Понятно… Вместо того чтобы дать отпор гнилым настроениям, вместо этого ищут ультралевого противника там, где его нет».

Лишь разделавшись со своими критиками, глава ИККИ стал высказывать собственную позицию:

«Может быть, у нас будет англо-русский комитет горняков, но прежний Англо-русский комитет как организация солидарности рабочих погиб. Это ясно.

Нам заявляют, что дело идёт о работе английских коммунистов в профсоюзах, и если мы этого шага не сделаем, то это будет лозунг выхода из профсоюзов. Неужели не элементарно ясно, что такие заявления есть вопиющий оппортунизм, что вы нарушаете самую элементарную и азбучную основу большевизма! Неужели не ясно, что такая тактика толкает английское рабочее движение и Коминтерн по неправильному пути.

Сталин: Кто же запутал? Вы!

Зиновьев: Нет, вы товарищ Сталин! Вы запутали, товарищ Сталин. Вы запутали, и товарищ Бухарин запутал дело, и все те, кто продолжает настаивать на блоке, тогда как этот блок невозможен, когда он становится блоком с предателями».

Вслед за тем Зиновьев перешёл к анализу событий в Польше. «Если то, — пояснил он, — что вы делаете, есть тактика единого фронта, то я против такого единого фронта. Говорю это прямо, ибо это не есть тактика единого фронта, а полное искажение её. Но если, по-вашему, здесь есть тактика единого фронта, тогда и то, что предложил товарищ Барский, — он повёл польских коммунистов на демонстрацию в честь Пил-судского — служит идеям единого фронта».

И неожиданно перешёл от нападения к обороне. «Здесь рассказывали, — имея в виду доклад Бухарина начал оправдываться Зиновьев, — что я в апреле говорил, что в Польше дело идёт в 23 году (т. е. к той революционной ситуации, которая тогда возникла в Германии. — Ю.Ж.), а в мае говорил, что идёт фашистский переворот. Но ведь между апрелем и маем и произошёл действительно фашистский переворот».

Так и не развив мысль до конца, вернулся к полемике с правыми и центристами: «Ещё всего два месяца (назад) товарищ Сталин и другие кричали, что единственной опасностью для польской компартии являются ультралевые. А что же вышло на деле? Проходит пара месяцев, и оказывается, что польский ЦК ведёт на демонстрацию рабочих в честь Пилсудского. Он вёл рабочих на демонстрацию в честь Пилсудского „во имя“ тактики единого фронта. Он прямо покрыл позором наше знамя. И доказал, что в Польше самая большая опасность — правые»[209].

Именно тогда, когда участники пленума почувствовали, что далее Зиновьев вполне может заговорить о слишком уж очевидной близости взглядов Бухарина и Сталина в вопросах как международного рабочего движения, так и во внутренней политике с открытой защитой кулака, главе Коминтерна просто не дали продолжить выступление. Стали постоянно прерывать его грубыми, «трамвайного толка» репликами: «Вы, товарищи Зиновьев и Троцкий, крепки задним умом» (Д.З.Мануильский, член президиуму ИККИ); «Зиновьевцы стали проводниками троцкизма» (Ф.И.Голощёкин, секретарь Казанского крайкома партии); «Вы не всегда были с Лениным» (И.А.Скрыпник, нарком юстиции Украины).

Зашиканному, затравленному Зиновьеву пришлось сойти с трибуны, так и не закончив выступления. Во всяком случае, не сказав ни единого слова о положении в Китае. Ему пришлось уступить место тому, с кем он не один год вроде бы дружно работал в Коминтерне — Мануильскому, поначалу сделавшему вид, что выступает он на пленуме не ЦК ВКП, а ИККИ.

«Доклад товарища Бухарина, — начал Мануильский издалека, — поставил целый ряд проблем, которые волнуют здесь сейчас присутствующих представителей партии, которые неоднократно задают нам вопрос о том, какой характер принимает сейчас стабилизация капитализма».

Но затем почувствовав себя прокурором, накинулся на предыдущего выступавшего как на обвиняемого и начал превращать пленум в откровенное судилище: «Вопрос, который был поставлен перед вами, товарищ Зиновьев, был следующий: стоите ли вы на почве ваших тезисов, которые вы перенесли в Центральный комитет и в которых вы написали, что капиталистическая стабилизация окончилась, и из чего сделали соответствующий вывод. Стоите ли вы на почве этих выводов или вы от них отказались? Так вопрос был поставлен. Мы приветствовали, что в этом вопросе вы капитулировали».